— Но? — он смотрел на меня с такой надеждой, что становилось больно.
— Но я боюсь... — выдохнула я, и это была правда. — Боюсь всё испортить. Боюсь, что не смогу быть для тебя той, которую ты заслуживаешь. Ты достоин всего самого лучшего, Микаэль. А я... — я снова провела рукой по лицу, — я не уверена, что это я.
Его лицо дрогнуло. На мгновение в глазах мелькнула боль, настоящая и глубокая, но он быстро взял себя в руки.
— Я не прошу тебя быть идеальной, Мел. Я прошу просто дать мне шанс. Дать шанс нам.
Я смотрела на него и видела всё: и его любовь, и его боль, и ту пропасть, что внезапно образовалась между нами. И понимала, что какой бы ответ я ни дала сейчас, он уже ничего не сможет исправить. Слова были сказаны. Правда вышла наружу. И теперь нам обоим предстояло жить с этим.
— Мне нужно подумать, — голос сорвался, став тихим и беззащитным. — Я так боюсь... А что, если ничего не выйдет, и я навсегда потеряю такого друга, как ты?
От этих слов в горле встал ком. Черт, Микаэээль, ну почему всё так сложно?
Внутри бушевал настоящий ураган — вихрь страха, нежности, растерянности и какой-то щемящей вины. Я чувствовала, как по ладоням разливается знакомое жжение, и, не в силах его терпеть, вцепилась в них ногтями, пытаясь заглушить внутреннюю боль физической. Слёзы хлынули сами собой, горячие и солёные, я окончательно перестала себя контролировать.
Микаэль, не говоря ни слова, просто обнял меня — крепко, надёжно, по-своему.
— Мел, — его голос прозвучал прямо над ухом, твёрдо и спокойно. — Я обещаю, что между нами ничего не изменится. Чтобы ты ни ответила, я не изменю своего отношения к тебе. Ты слышишь меня?
Я обессиленно прижалась к его груди, всхлипывая, как ребёнок.
— Но почему... почему ты не подумал обо мне? — прошептала я в ткань его футболки. — Зачем было говорить это сейчас? Всё было так... хорошо. Так привычно. А теперь... теперь всё разбито.
Он не стал оправдываться. Просто держал, пока мои рыдания не стали тише, а дрожь в плечах не утихла. И в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми вздохами, повисло главное — невысказанный ответ и хрупкая надежда, что, возможно, его обещание окажется сильнее правды, которая едва не разлучила нас.
Внезапно дверь на кухню с скрипом распахнулась, и на пороге появилась Елена, вся помятая и сонная.
— Вы тут как на похоронах— прозевала она, протирая глаза. — А кто-нибудь кофе сварил?
Ситуация мгновенно переменилась. Появилась София, началась привычная утренняя суета. Мы все вместе готовили завтрак, как будто того тяжёлого разговора и не было. Микаэль был таким же, как всегда — подшучивал, подливал всем сок. Он сдержал слово — ничего не изменилось.
Но когда они ушли, обещая созвониться вечером, в квартире воцарилась звенящая тишина. Я осталась одна со своими мыслями.
«А может, и вправду стоит дать ему шанс?» — размышляла я, собирая со стола пустые чашки. Он надёжный. Предсказуемый. С ним всё просто и ясно.
И тут же в памяти чётко всплыло вчерашнее: Самаэль в полумраке клуба, его рука на моём бедре, его голос, настойчивый и уверенный. И осознание: «Сегодня в семь. Свидание».
Я замерла посреди кухни, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение. С одной стороны — знакомое, ровное чувство к Микаэлю. С другой — странное, но сильное любопытство к Самаэлю. Выбор казался невозможным. И чем больше я думала о «предсказуемом» варианте, тем настойчивее становилась мысль о той встрече.
Мне пришло смс от мамы: «Отец Александр ждёт тебя в понедельник и четверг в 18:00. Не опаздывай».
Пальцы сами сжали телефон. И тут же, неожиданно для себя, я подумала: а ведь я могла бы... поговорить с ним. Рассказать. О всех последних событиях... О том, что творится у меня в голове.
Меня будто окатило ледяной водой. Я злилась. Злилась на саму себя — какого чёрта я вообще допускаю эту мысль? Доверить свои самые сокровенные, самые тёмные тайны человеку, чьё лицо в моих воспоминаниях всегда искажено гримасой строгости и злобы. Что бы меня опять начали контролировать, как в детстве? Разве мне может помочь человек, который запирал меня в кромешной темноте, из-за непослушания?
Я зажмурилась, пытаясь отогнать накатившую ярость. Злость кипела внутри, отравляя всё. Я злилась на Микаэля за его признание, на Самаэля за его наглую самоуверенность, на маму за это вечное давление, на отца Александра за то, что он вообще существует в моей жизни. И больше всего — на саму себя, за эту слабость, за эту растерянность, за то, что не могу взять все в свои руки. Какая же я жалкая.