Но вдруг он спустился, и его объятие стало щитом.
— Мел, что с тобой? — его голос пробился сквозь шум в голове. — Ты дрожишь.
Я не ответила. Просто прижалась к его груди, слушая ровный стук сердца. В этом прикосновении не было ничего, кроме простой, грубой реальности. И это было спасением.
Он не требовал слов. Просто провел ладонью по моим волосам — жест, от которого сжалось внутри, — и шагнул к воротам.
— Посвети мне.
Я подняла телефон. Луч выхватил ржавые петли и щель под дверью. Он упёрся плечом в металл. Раздался скрежет, резкий удар — и створка сдалась, впуская тусклый свет улицы.
Забрав всё необходимое, Микаэль, с лицом, по которому читалась неподдельная тревога, почти силой загнал меня в такси. Мы молча понеслись по улицам, укутанным вечерними тенями, к дому его матери. Эта женщина была лучом света в моём личном затмении — от неё исходила такая пронзительная, безусловная теплота, которой мне не дарила даже родная мать.
Вручив заветную коробку, мы выбрались за кофе и рухнули на первую попавшуюся скамью, холодную и неуютную. Рука сама потянулась к карману, откуда я достала помятую пачку сигарет. Одна из них оказалась у меня между пальцев, а следующая секунда озарилась коротким огоньком зажигалки. Я затянулась так глубоко, будто пыталась дымом выжечь изнутри всю накопившуюся горечь.
Микаэль поморщился, будто уловил не только запах табака, но и этот мой внутренний яд.
— Мелания, когда ты уже завяжешь с этой гадостью? Еще и я провоняю.
Я выдохнула дым ему чуть ли не в лицо, скалясь в язвительной ухмылке.
— Ооо, а что такое? Мамочка почувствует от тебя запах и наругает?
— Ты просто неисправима, — он лишь сокрушённо вздохнул, отводя взгляд.
Мы просидели так до глубокой ночи, болтая о всякой ерунде. Но тут, как назло, опять зазвонил телефон. Мама. Словами не передать, как меня от неё корежит. Но связываться не было смысла — эта взбалмошная женщина подняла бы на уши весь район, пропусти я её звонок.
Я поднесла трубку к уху с чувством обречённости.
— Что случилось?
— Мелания, какого хрена? — её голосок, тонкий и визгливый, напоминал противного комара, что мешал спать ночью. — Почему ты не выпила витамины? И где ты шляешься в такое время?
В голове всё оборвалось. Значит, так. Она не просто звонила — она была в моей квартире. Вломилась без спроса, чтобы лично пересчитать таблетки в моём ящике, как надзиратель в тюрьме.
Горло сжалось от бессильной ярости. Я выбрала самое глупое и единственное доступное оправдание — притворилась пустоголовой куклой.
— А ты... что вообще забыла в моей квартире? Я просто очень торопилась и, наверное, совсем забы...
Она не дала мне договорить, её крик исказился в динамике:
— ЗАБЫЛА? Сию же минуту возвращайся домой!
Отвечать ей что-то или вступать в спор не было ни сил, ни желания. После любого разговора с матерью на душе становилось так гадко, будто по ней прошлись наждачкой.
Микаэль, к счастью, не стал засыпать меня вопросами. В этом и был весь он — не лез в душу, когда видел, что ей больно. Он просто молча поднялся со скамейки, отряхнул ладони о штаны и коротко бросил:
— Пойдём, провожу.
Он протянул руку, и я, чувствуя себя выжатым лимоном, вложила свои пальцы в его тёплые, надёжные ладони.
Когда мы подошли к моему подъезду, я потянулась обнять его на прощание. И в этот миг взгляд зацепился за точку вдали, у старого фонарного столба. Там стояла тёмная, неподвижная фигура. Я не видела её глаз, но ощущала её взгляд всем телом — он был тяжёлым и обжигающим.
— Микаэль... — прошептала я, вжимаясь в его куртку. — Там кто-то есть. Сзади. Смотрит на нас.
Он резко обернулся. Но тротуар был пуст. Лишь ветер гнал по асфальту ошмёток газеты.
— Ты уверена, что там кто-то был? — спросил он, всё ещё вглядываясь в темноту.
Мне так не хотелось нагружать его этой безумной историей именно сейчас. Мои нервы и так были на пределе, и я сдалась, сделав вид, что это всего лишь очередной сбой в моём восприятии.
— Наверное, показалось... Спасибо, что проводил.
И вот я не успела переступить порог собственной квартиры, как на меня вылетела мать. Её лицо было искажено гримасой гнева, а в руках она сжимала тот самый пузырёк с таблетками, будто это было главное доказательство моего преступления.
— И что это такое?! — её голос звенел, как разбитое стекло.
— Мам, да что такого! Выпью их сейчас, — с вызовом бросила я, хотя внутри всё сжалось в комок. — Что случится-то? (А вправду, с чего это рвение — пичкать меня этими таблетками? Этими «витаминами», названий которых я даже не знала? «Мелания, делай то, делай это». От меня всегда лишь требовали. А чего хочу я, не спрашивал никто.)