В гостиной сидели Аннетт с отцом. Они неторопливо разговаривали, не глядя друг на друга, и походили на двух манекенов в витрине универмага. Впечатление нереальности происходящего усилилось, когда они, как по команде, одновременно повернули головы в сторону двери и молча уставились на Хартмана.
Секунду он так же молча смотрел на них, но то ли под воздействием алкоголя, то ли под откровенно враждебным взглядом Браун-Секара в голове Хартмана что-то щелкнуло, и он из пьяного, но тихого и депрессивного мужчины превратился в воинственного демона.
– Тестюшка! Какой приятный сюрприз!
Марк ввалился в комнату – в свою комнату! – и уселся рядом с Аннетт. Он улыбнулся жене и тестю, но улыбка источала столько желчи, что ее хватило бы на десятерых.
Аннетт и ее отец продолжали молчать.
– Вы сегодня еще не пили. – Хартман решительным жестом указал на Пирса Браун-Секара. – Сейчас мы исправим эту ошибку. – С этими словами он попытался встать. – Вам, тестюшка, как обычно?
Но неожиданно заговорил не мистер Браун-Секар, а его дочь:
– Где ты был, Марк?
В словах жены слышалось такое эмоциональное напряжение, что алкогольные пары моментально испарились из головы Хартмана. Он вновь посмотрел на Браун-Секара, который не сводил с него глаз. Взгляд судьи был высокомерным и чопорным, и он доводил Хартмана до бешенства.
– Пил, – ответил Марк, которому до смерти надоело, что папаша жены смотрит на него, словно школьный учитель на провинившегося ученика перед тем, как наградить его розгами. – Ну и что?
Вопрос был адресован Аннетт, но ответил на него сидевший справа от дочери судья:
– Жена спрашивает тебя не о том, что ты делал, а о том, где ты был. Часом, не на скачках?
Слово «скачки» в устах тестя стало для Хартмана шоком, но он поборол желание сказать в ответ какую-нибудь грубость и просто произнес:
– Нет.
Он не пытался прикинуться рассерженным, нет, он просто возражал, и только.
Теперь наступила очередь Аннетт:
– Откуда ты взял деньги, чтобы расплатиться с букмекером?
Тема разговора изменилась, и Хартман не сразу ухватил его нить. На этот раз ему пришлось напрячься, прежде чем он смог ответить:
– Ну, знаете ли, я сам зарабатываю себе на жизнь.
Звук, который в ответ на заявление зятя издал носом Браун-Секар, не был просто фырканьем. В презрении, которое он в себе заключал, запросто можно было утонуть.
– Шестнадцать тысяч фунтов? – уточнил тесть.
На это уже трудно было ответить с прежней легкостью, и Хартману пришлось перейти в наступление.
– Как вы?.. – Но он тут же стушевался, поняв, что совершил непростительную ошибку.
Аннетт неожиданно вздохнула, как будто до последнего момента не могла поверить, что с ее мужем происходит нечто неладное, и только теперь ей все стало ясно.
– О, Марк!..
От страха у Хартмана засосало под ложечкой. Неужели они знают?! Не прислал ли Розенталь, несмотря на все свои заверения, кассету? Тем не менее Хартман попытался подавить в себе страх и изобразил на лице негодование.
– Ты что, шпионила за мной? – накинулся он на Аннетт. – Да как ты посмела!
Но с таким же успехом он мог броситься с перочинным ножом на динозавра.
– Мы посмели, – сказала жена, сделав ударение на слове «мы», – потому что мы должны были это сделать. Потому что все члены семьи судьи должны иметь незапятнанную репутацию и не вызывать даже тени сомнения в том, что она чиста. К тебе, как зятю, это тоже относится.
– Ты что, хочешь сказать, что я совершил преступление?
За Аннетт ответил отец:
– Нет. Мы просто спрашиваем.
Хартман всегда завидовал умению Браун-Секара и его дочери вести дискуссию, завидовал их способности запутывать, ставить в тупик, изворачивать, перевертывать, намекать, наводить на мысль. Завидовал и редко решался вступать с ними в спор. Но как поступить сейчас? Все отрицать, солгать или просто промолчать? Времени на раздумья не было, и конечно же, Хартман выбрал неправильное решение.
– У меня был большой выигрыш, – солгал он. По его мнению, это звучало более чем убедительно. Они ведь теперь знают, что он играет.
Ответ Хартмана вроде бы удовлетворил Браун-Секара. Казалось, еще немного, и он воскликнет: «Понятно! Конечно!» Не глядя на зятя, судья улыбнулся дочери, которая молча сидела, не меняя позы. И только после этого произнес:
– Ба-альшой выигрыш!..
Этим было сказано все. В голосе тестя смешались недоверие и печаль, гнев и сочувствие. Хартман уставился в пол и принялся разглядывать ковер, стараясь не замечать на нем грязных следов, оставленных его ботинками.
– Да… Это был тройной выигрыш…
Теперь, произнося это, он не отрываясь смотрел на судью. Уж лучше бы он врал, не поднимая головы.
– Тройной? – переспросила Аннетт. – Тебе вдруг стало поразительно везти!
Он повернул голову, чтобы обратиться к жене, и поймал взглядом ее широкую улыбку.
– Ты, конечно, можешь это доказать. Где и когда это было? Заезд, победители? Ну и все остальные подробности.
На это Хартману нечего было ответить. Он переводил взгляд с жены на тестя, челюсть его отвисла, глаза расширились. Не прошло и минуты, как Аннетт поднялась и, не глядя больше на мужа, вышла из комнаты. Хартман поднялся с кресла и, не двигаясь, смотрел ей вслед. Сидевший в кресле Браун-Секар пробормотал:
– Ты бы лучше сел, Марк.
На Хартмана подействовали и сами слова, и тон, которым они были произнесены. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал, устал от всего.
Но судью не интересовало состояние зятя. Он спросил:
– Где ты взял деньги?
Хартман выпрямился, уперся подбородком в грудь, закрыл глаза. Он не знал, что ответить, но что-то нужно было сказать. И он произнес:
– А пошли вы все… И оставьте меня в покое!
– Нет!
Айзенменгер и не ожидал другого ответа, хотя он не рассчитывал услышать его в столь категоричной форме.
– Послушай, Елена, я согласен с твоими возражениями…
– Тогда не настаивай.
В квартире было тепло, но Елена вдруг показалась доктору холодной и такой же чужой, как ночь за окном. Он пришел без предварительного звонка и застал Елену совершенно не готовой к приему гостей. Напротив, прямо с порога она объявила, что ужасно торопится. Что и говорить, время для серьезного разговора Айзенменгер выбрал явно не самое подходящее. Елена открыла ему дверь, будучи в халате, и доктору пришлось еще минут двадцать ждать, пока она не выйдет из ванной. Когда же она наконец появилась, Айзенменгер несколько секунд был не в состоянии оторвать от нее глаз – он и забыл, что эта женщина столь красива.
– А что ты предлагаешь? После того как Джонсон вышел в отставку, мне в полиции просто не к кому обратиться. Хочешь не хочешь, а единственный человек, который сможет нам помочь, это Беверли Уортон.
– Только не она. Только не эта сука.
Беверли Уортон входила в команду детективов, занимавшихся расследованием убийства родителей Елены. Именно Уортон, по мнению Елены, сфабриковала обвинение против ее брата – обвинение, следствием которого стало самоубийство юноши.
– Тогда кто?
– Наймем частного детектива.
До чего же она прекрасна, думал Айзенменгер. Совсем как юная девушка перед первым выходом в свет. Тонкий, изысканный аромат духов и короткое бледно-кремовое платье лишь подчеркивали это впечатление. Хотелось бы ему знать, куда она собралась и – почему его это так волновало? – с кем.