Не выпрямляясь, я задала самый важный вопрос:
— Что я должна сделать, чтобы спасти брата?
— Сделайте так, чтобы ваши решили, будто я умер.
Я опешила. Но только мысленно. Руки же вытирали спиртом запекшуюся кровь вокруг зашитой раны. Он не дрогнул, хотя обжигающая боль непременно истязала его.
— Как же я смогу сделать такое, оставив вас в живых?!
— Введите мне под кожу то, что может приглушить пульс, - резко потребовал комитадж, не повышая голос.
— Я — врач, а не фокусник! - дрожа от нервного возбуждения, сопротивлялась я.
Он схватил мое запястье, не дав до конца обработать его рану. Чуть приподнявшись, комитадж вновь поймал мой взгляд.
До чего же адский взор!
— Прежде всего вы — любящая сестра, - прошипел пленник. - Которая хочет спасти жизнь брату. Пусть это вдохновляет вас! И помните: чем больше времени проходит, тем меньше шансов на успех.
Он разжал пальцы и освободил мою руку.
От его сильной хватки остался невидимый, но жгучий след. Будто чернорубашечник отравил меня, поставил кайзеровское клеймо, видимое только мне.
Настороженно бросила взгляд на черный полукруглый стеклянный шар, размером с теннисный мячик, который записывал всю эту обстановку. Остается лишь надеется, что качество съёмки и звука этих камер такое же плохое, как и в операционной.
— А если вы лжете? - снова переключилась внимания на комитаджа.
Он откинулся на подушку и поморщился.
— Тогда к вам никто не вернется, - просто ответил он шепотом. - Но представьте: как вы будете жить с мыслью, что не использовали единственный шанс спасти брата?
Его голос приобрел раскатистость и твердость. Услышав однажды такой тембр, уже не с кем не спутаешь. Он, как визитная карточка, которая безупречно дополняет угольную мрачность его взгляда.
— Кто вы такой? - наконец спросила я.
Комитадж сцепил челюсти. Опухшее, посиневшее лицо с рассеченной бровью и переносицей стало его маской, которая скрывала личность.
— Поверьте, лучше вам не знать.
— Вивьен, тебе помощь нужна? - раздался учтивый вопрос Анны.
Через мгновенье ее светловолосая голова показалась в дверном проеме.
Комитадж тут же закрыл глаза, будто он все это время спал, а не убеждал меня выбрать между предательством родины или спасением родного брата.
— Нет, я уже закончила, - обреченно ответила я и почти бегом покинула палату.
ГЛАВА 9 Я выбираю
Однажды в школе старшеклассник обидел меня. Когда я возвращалась домой, он выхватил мой рюкзак и бросил в лужу. Промокли все тетради и учебники, которые я взяла в библиотеке.
Я проплакала весь вечер, вспоминая его обидные слова и сам поступок. Тогда мне было восемь, а брату - четырнадцать. Он не утешал, как это делала мама. Он лишь молча выслушал мой рассказ.
А на следующий день, я нехотя пошла в школу и заметила, что все столпились у информационной стены. Когда я приблизилась, то увидела новый выпуск школьной газеты. Там ярко и осуждающе велся рассказ о школьном хулигане, который обижает тех, кто слабее его. Эту газету мой брат делал всю ночь, тайком. Потом пошел к директору и рассказал всю историю. Ведь оказалось, что этот парень так донимал многих детей.
В этом поступке весь Клаус. Он не проявляет чувств и эмоций. Он делает все по справедливости, согласно закону чести. И так с детства.
Но сейчас его мучают комитаджи, пытаясь выведать важные сведения. Они пытают самыми дикими и бесчеловечными способами. Справедливый, самоотверженный герой испытывает на себе все те ужасы, о которых я слышала от солдат, читала в газетах и видела в новостях. Весь этот кошмар сейчас окружает моего брата.
Я сидела на земле, прислонившись спиной к кирпичной стене, скрытая от чужих глаз теплой летней ночью. Я не в силах даже заставить себя поспать, хотя от усталости веки отказываются подниматься.
Однако мозг неустанно работал. Сердце ныло от нестерпимой боли. Впервые в жизни я не знала что делать. Не могла принять решение. Чувствовала беспомощность и разбитость.
В то далёкое время, когда была жива мама и бабушка, я была беззаботной и счастливой, даже не осознавая это. Какая бы сложность не возникла на пути, я могла всегда рассчитывать на их совет и помощь.
Оливия Жаксон — мудрая, доброжелательная и сверхразумная женщина, прекрасная в любом возрасте и при любых обстоятельствах. Именно такой была бабушка. А ее дочь — Линда Жаксон, которая вскоре стала Мессарош, стала ее точной копией.
Сейчас они далеко. Там, где не получают письма и не отвечают на звонки. Они оставили меня в этом мире. Одну.
Земля притягивала. Я поддалась. Легла на еще не остывшую от летнего солнца траву и раскинула руки. Плевать, что на мне белая форма врача, а в волосах непременно запутаются листья. Возможно, даже заболею. Все равно. Хуже быть уже не может.