Он, казалось, нисколько не был удивлен моим появлением. Сказал, что чувствовал мое присутствие и был почти уверен, что я приду к нему… Как только смогу. Он не был римлянином, хотя его имя напоминало римское. Он был знаком с мистериями. Он почувствовал меня раньше, чем я его. Он был старше меня и опытней.
Я улыбнулась и сказала, что меня поразила его сила, его мощь. Я пришла, чтобы сказать ему об этом, а также сделать ему небольшой подарок, который, надеюсь, будет достоин его блистательной победы. Чего бы он ни ждал – наверняка не того, что я на самом деле ему предложила. Я указала ему на сопровождающих меня рабынь и улыбнулась:
– Можешь выбрать любую из них, на ночь или навсегда… Ты сегодня заслужил это.
Гладиатор кивнул, явно польщенный проявленным к нему вниманием, и подошел поближе к рабыням. Он осматривал их очень внимательно, со знанием дела. Наконец, указал на самую юную и самую нежную (хоть и не самую красивую) из моих рабынь:
– Вот эту.
– Хорошо, забирай эту. Думаю, тебя не разочарует твой выбор.
Я жестом приказала девушке подойти к брату. Она повиновалась мне беспрекословно, лишь глаза ее были широко открыты в неизвестность, да губы шептали неслышно, скорее, как молитву, а не мольбу: «Не отдавай!» Я не возьму назад свое обещание. Однако если девушке будет плохо с ним, моим братом, таким мудрым под этой грудой мышц, я всегда смогу выкупить ее обратно за такую цену, что он не поколеблется и секунды…
Брат кивнул:
– Я пришлю к тебе твою рабыню завтра, если она захочет к тебе вернуться. А если не захочет, – ты мне ее подаришь?
– Конечно. Я же дала обещание.
Мы говорили еще много, о философии и религии, о благоволении богов и каре. С ним легко было говорить обо всем. Он был мудр, и он был братом мне.
Слухи, ходившие обо мне и новом гладиаторе, вскоре утихли. До моего мужа они, сдается мне, так и не успели дойти. Все остальные наши встречи с братом были тайными. Так было нужно, чтобы защитить и его честь, и мою. Фида так и не вернулась обратно в мой дом. Когда мой брат оставил цирк и занялся торговлей (через десять лет, которые он рисковал своей жизнью каждый день, но лишь несколько раз бывал ранен зверями, людям же он по-прежнему не оставлял ни единого шанса), он женился на Фиде. Ввел ее в дом законной супругой…
…Уф! Словно из воды выныриваешь! Что же ты делаешь, братишка, разве же можно так… внезапно?! Впрочем, полагаю, что воспоминание было дано мне, а не Вале. А Валентин, между тем… Да, брат ждал и становился все более нетерпеливым. Он ждал нашей первой встречи в этой жизни. Он был полон нетерпения и огня. Ох, как все это сильно! Некоторым рекомендовалось бы держать свои эмоции под контролем… Ох, да иду я, уже иду, нетерпеливый ты мой.
Я шла к нему, и с каждым шагом связь между нами (мною же самой, не без помощи Бафомета, правда, установленная связь) становилась все мощнее, все насыщеннее, все жестче. И в глазах у Валя – узнавание. Он почувствовал меня. Он узнал меня. Только сейчас я подумала, – а что бы я делала, если бы брат меня не узнал? Хорошо, что мне не пришлось отвечать на этот вопрос. Хорошо, что мы так сильно желали видеть друг друга. Он сильнее. У него была на то большая нужда. А я… Ну, я шла приветствовать еще одного своего брата.
Я думала, может, мы легонько пожмем друг другу руки, и шепотом заверим друг друга в своей полной лояльности… Но этого не получилось. Принцесса и принц встретились после долгой разлуки, и принц первый бросился мне навстречу… Вовсе не для того, чтобы задушить меня шнуром от микрофона. Я оказалась в его объятиях легко и просто, как будто меня завернули во что-то теплое, волнующе живое, доброе.
Я обхватила его за талию, и смотрела в его глаза, и что-то шептала, смеясь, и вдыхала его горячий запах, настоящий мужской запах, без примесей, мускусный, тяжелый, возбуждающий. И я не могла ничего сказать, и он смотрел на меня и впитывал мой восторг, делясь своим. Я готова была оставаться так годы и годы, не размыкая объятий, насыщаясь его настоящей, неприкрытой нежностью, балдея от тепла его рук. О, так уже было несколько раз, и в последний… Он не был мне братом, но наши отношения перенесли нас за грань, туда, где нежность естественна и полезна, но не смертельна, не убийственна. Где-то он теперь. И что с ним? Впрочем, Валентин – это совсем другое дело.