Клерк на ресепшене взял конверт, и я повернулась, чтобы уйти. Сердце болезненно ныло у меня в груди. Неужели всего шесть недель прошло с тех пор, как я привела сюда Логана после того, как выловила его из океана? Я гораздо старше девочки, какой была тогда.
Я шла через лобби, где вчера высказала в глаза репортеру свое мнение о нем.
– Так вы хотите, чтобы я рассказала вам все, что знаю, не так ли? Конечно. Еще бы. С превеликим удовольствием! – кричала я. – Я знаю, что вы грязный репортеришка, что питается отбросами и дерьмом, разрушающими чужие жизни, пародия на журналиста! Я знаю, что мне больше нечего сказать вам. А теперь прочь с дороги, пока я не избила вас и не растоптала ваше тщедушное тело. Я сейчас в таком состоянии, что на все способна!
Пылая от гнева, я прошла прямо в женский туалет, порвала письмо Пибоди, что он прислал из тюрьмы, а также распечатки старых статей на мельчайшие кусочки и смыла их в унитаз. Я проследила за тем, чтобы не осталось ни малейших доказательств, и мой гнев смыло вместе с этими обрывками.
Теперь, когда я вышла из отеля, я чувствовала главным образом мучительную печаль, что тяжко придавила меня. Но был также и слабый проблеск надежды. Я еще долго буду чувствовать себя самым отвратительным образом. Зачеркнуть это. Я буду чувствовать себя несчастной – мучиться с разбитым сердцем и хандрить – еще очень-очень долго. Но, как сказала бы Нана, если бы она была здесь, от сердечной боли не умирают.
Папа завел машину, как только я забралась внутрь.
– Ладно, следующая остановка – Красный Крест, – объявила я ему.
– Красный Крест?
– У них снаружи выставлен огромный контейнер, куда можно положить одежду, которую хочешь отдать на благотворительность. И у меня есть туфли, которые мне совершенно не подходят и которые мне точно больше не понадобятся.
Когда мы доехали до пункта приема вещей, я зашвырнула туфли, пару за парой, в спускной желоб, который вел на склад одежды: убийственно высокие шпильки, что я носила в свой первый рабочий день, черные шпильки, что я надевала на вечеринку в честь дня рождения Бритни, в ту ночь, когда совершенно потеряла свой голос, сандалии с ремешками, что я надевала только вчера на свидание с Логаном. Я мрачно усмехнулась, посмотрев на крепкие, водонепроницаемые кроссовки, что были на мне сейчас. Не элегантные, не модные, но комфортные и отвечающие своим целям.
Повинуясь порыву, я крутанулась вокруг себя и ударила по желобу приемом из карате, захлопнув отверстие приемника с таким громким стуком, что спугнула рыщущих в поисках пищи чаек, и они взлетели всей стаей, выражая свои визгливые протесты, в небеса.
– Вот так, – сказала я твердо, когда вернулась в машину. – Следующая остановка пристань. И вдави педаль в пол, пап, мне нужно успеть на этот корабль!
Глава 38
Рождественские подарки
Мне нужна обувь получше.
Я провела десять дней на борту «Сиренки», непрерывно поскальзываясь и оступаясь на мокрой палубе, пока корабль прокладывал себе путь через бурные моря к Южному океану, и я уверенно заявляю, что кроссовки едут по мокрому так, будто это коньки, и удержаться на ногах просто невозможно, особенно если тебе нужно быстро добраться до ведра или поручня, или срочно добежать до туалета. Откуда я просто не вылезала все это время.
Меня постоянно тошнит. И когда море бушует так, что корабль подбрасывает на волнах, как щепку, вот как сейчас, я провожу много времени на коленях у корабельного унитаза.
Еще одна волна тошноты прошла по моему телу, и, когда я устало отрыгнула, я вцепилась в белый фарфоровый трон, чтобы не покатиться кубарем по накренившемуся полу. Я чувствовала себя больной и несчастной, и, даже несмотря на то, что я одета в джинсы, термобелье, на два толстых свитера, водоотталкивающий жилет, перчатки и тюбетейку, мне было по-прежнему холодно. Мне постоянно, нешуточно, обжигающе-холодно, и мороз пробирает меня до костей. Я всю свою жизнь прожила в Африке, и такого я просто никогда не испытывала. Я немного паникую, потому что все вокруг только и твердят, что дальше будет гораздо, гораздо холоднее. Члены экипажа родом из Швеции, Норвегии и Канады просто со смеху умирали, глядя на меня, но Либби – двадцатичетырехлетняя австралийка из города Дарвина, которая сквернословила больше всех на свете, – понимала мою боль.