Что там "если бы" я дослушивать не стала. И без того знала, что скажет дядя Андрей, потому что сама ежедневно прокручивала это в голове. Развернулась и ушла в подъезд, оставляя мужчину в одиночестве. В след мне донеслось заунывное пение и сетование на грустную жизнь.
Я ненавидела себя за чувство вины, что глодало изнутри. Ненавидела, потому что в том, что папа продал планшет - я была не виновата, но все равно не могла разозлиться на него как следует, ведь в голове постоянно появлялось вот это чертово "если бы".
Дверь была открыта, и я обреченно прикрыла глаза. Зашла и сразу начала дышать ртом, чтобы не уловить удушливый запах перегара, которым пропитывалась наша квартира каждый раз после очередной папиной попойки. Но на этот раз такая предосторожность оказалась не нужна. Странно, если дверь открыта, значит, папа точно дома, но алкоголем даже не пахнет. А пахнет... Супом?
Поразительная надежда превратилась в горячую волну и обдала всё тело. Забыв обо всём, я скинула кроссовки и бросилась на кухню. Папа в выцветшем мамином фартуке стоял у плиты и что-то помешивал в большой алюминиевой кастрюле. На разделочной доске на столе аккуратной стружкой была нарезана морковь, в раковине лежали несколько тарелок, а из заварочного чайника, который мы доставали только по праздникам, когда еще мама была жива, к потолку поднимался ароматный пар.
- Пап... - тихо позвала, не в силах поверить собственным глазам.
Мужчина вздрогнул и обернулся, а я вдруг поняла, что он выглядит совершенно иначе. Каким-то посвежевшим что ли? Одет отец был в пусть старые, но зато чистые спортивные штаны и футболку, волосы причесаны, а на лице будто стало чуть меньше морщинок. Наверное, это из-за неловкой улыбки, в которой растянулись его бледные губы.
- Аська! - радостно всплеснул руками он.
Несколько капель супа слетели с деревянной ложки и осели на серой плитке. Я молча стояла и смотрела на папу. Все сильнее обострялось ощущение нереальности.
- Ты чего застыла? - его язык все еще заплетался, но совсем незаметно. Скорее всего, отец ни вчера, ни сегодня не выпил ни капли алкоголя: - Давай, руки мой. Уж почти готово. Я помню, ты любишь, чтобы морковка немного хрустела, так что вот, - он кивнул на разделочную доску, - только её добавить осталось.
После его слов меня словно лишили возможности соображать и говорить. Вся злость испарилась. Глаза защипало, а я широко улыбнулась. Папа смущенно почесал затылок, дерганным движением поднял доску и с помощью ножа сбросил с неё морковь в кипящий суп.
- Ась, - начал он, несмело поднимая глаза: - у меня тут это... подарок для тебя есть.
- Что? - прошептала одними губами.
- Ну это... - он снова замялся, а потом махнул рукой, положил в раковину доску и поднял стоявший у ножки стола черный подарочный пакет. - Держи...
Дрожащими руками я забрала пакет, достала из него большую белую коробку и обомлела.
- Но... как?
Папа криво улыбнулся и вытер мокрые руки о передник:
- Твой старый продал, - протянул он, - и у мужиков денег немного одолжил. Так что вот… Ты это, пользуйся, на здоровье.
Я смотрела на упаковку нового планшета и беззвучно плакала. Господи, да как я могла поверить, что он просто так продаст мой старый и заберет деньги себе? Как я даже на минутку могла представить, что он сделает что-то подобное? Это же мой папа!
- Спасибо тебе, - всхлипнула, крепко обнимая отца за шею. - Спасибо!
- Да ладно тебе, - отец несмело похлопал меня по спине. - Он, конечно, не самый лучший, но в магазине сказали, что за эту цену - отличная вещь.
Я отстранилась и тихо произнесла, не в силах сдержать одновременные слезы и счастливую улыбку:
- Зато ты у меня - самый лучший!
Бледные щеки отца покрылись едва заметной краской, а глаза покраснели, наполняясь слезами.
- Аська, - проговорил он, беря меня за руку: - ты уж не сердись на дурака старого. Я исправлюсь. Честное слово, исправлюсь. Веришь?
- Верю, - искренне кивнула я, и снова его обняла. - Я очень тебя люблю!
10
Иногда жизнь любит издеваться над людьми и сажать их на «эмоциональные качели». Они могут качаться едва заметно, а могут, как меня сейчас, подбрасывать на безжалостное «солнышко». Буквально вчера я едва не плакала, думая, что папа продал старый планшет, а потом почувствовала себя самой счастливой дочерью на земле, когда он впервые за семь лет приготовил обед, выстирал свою одежду и купил мне новый гаджет. А еще он обещал исправиться, и сказал, что будет держаться и больше не станет пить, и за это обещание я готова была простить ему все на свете, даже если бы не было подарка. Весь оставшийся вечер я летала по квартире, и даже сходила в магазин в обычной футболке, не напяливая сверху куртку - настолько счастливой себя чувствовала. А сегодня стояла на ступенях у родного подъезда, смотрела, как дядя Андрей вытаскивает из старых жигулей моего отца, что едва мог шевелиться, и готова была завыть от отчаяния. Не отпускало странное чувство, будто меня на мгновение вытащили из вонючего топкого болота, в котором я тонула несколько лет подряд, показали, что такое голубое небо, и какое на нем яркое светит солнце, а потом снова утопили, повесив на шею еще более тяжелый камень.