Я пожал плечами, не понимая, что он имеет в виду.
— Разве что подражать чужим голосам, — и, откашлявшись, я изобразил нашего старого ворчливого соседа, у которого мы иногда воровали яблоки: «Эй, вы, ребятня, а ну-ка слезайте с дерева, я вам сейчас уши надеру!» — чем привел дядю в неописуемый восторг. Кажется, он тогда смеялся до слез.
— Похоже, и правда похоже. Надеюсь, и это когда-нибудь тебе пригодится, — успокоившись, согласился он. — А сейчас давай-ка попробуй развязать этот веревочный узел.
До этого я никогда не задумывался, что любой узел, по сути, является математической моделью. Оказалось, достаточно понять, что идет снизу, что сверху, определить основные элементы — пересечения и дуги, чтобы разобраться в его проекции, а следовательно, и конструкции, потом нарисовать перед глазами диаграмму и разобраться, в чем ее секрет. В тот первый раз я потратил на это несколько мгновений, еще минуту — чтобы применить свои знания на практике.
Дядя Ариэ вполне искренне удивился тому, как я быстро справился с этой задачей, и добавил, что обладай он моими талантами, ему бы не пришлось сегодня смотреть на мир одним правым глазом.
И хотя после этого сложность узлов только росла, я неизменно расправлялся с ними раньше, чем мой наставник успевал досчитать до трехсот.
Затем пошли фокусы с исчезновением или появлением различных предметов, чему я учился неохотно, поскольку все сводилось к обману и ловкости рук. Иные я придумывал сам. Например, играя с кем-нибудь из сверстников в кости, я всегда заранее знал, что на них выпадет; или мог с точностью до зернышка сказать, сколько ячменя взяла в руку Элишва; или уловить по одному движению губ, о чем говорят люди.
Но главный урок дядя Ариэ преподал на мое шестнадцатилетие.
— Утром поедем в предгорья. Мне надо повидаться со старым приятелем, — сказал он, немало удивив меня этим: никогда не слышал, что у дяди Ариэ есть друзья.
Дорога заняла у нас трое суток. К середине четвертого дня на холме показалось селение, обнесенное невысокой стеной из кирпича-сырца, с полуразвалившейся башней, охранявшей ворота. За ней укрывались четыре десятка глинобитных домов. В поле паслись овцы и козы. Общинники вспахивали на волах землю, готовясь к посеву.
— Приехали, — сказал дядя. — Теперь можно немного отдохнуть. Разводи костер, поедим.
Мы укрылись в лощине и стали дожидаться темноты. Почему — для меня оставалось тайной. Спрашивать — остерегался.
Дядя разбудил меня среди ночи, повел за собой в селение, приказал не шуметь. Лошадей мы стреножили и оставили.
Мне показалось, что он был здесь не впервые: все знал наперед, где надо свернуть или не таясь идти в полный рост, а где на стенах не окажется дозорных.
На первой же улице на нас чуть было не набросились две собаки, едва не выдали, но дядя Ариэ полез в сумку и бросил им несколько костей, остатки нашего ужина.
Свернули за угол, перелезли через глинобитный забор. Во дворе дядя сбросил с очага котел с водой, подняв шум, и сказал мне стать на видном месте, сам же укрылся за дверью. Через минуту она распахнулась и на пороге возник хозяин дома с мечом в руках:
— Кто здесь?!
Сначала я не разглядел его. И только когда он шагнул ко мне, я узнал десятника, забравшего моих родителей. Прошло три года — но это лицо все еще стояло у меня перед глазами, наверное, не было дня, чтобы я не думал о его смерти. А он и не вспомнил меня.
— Кто ты? — в его голосе слышалось удивление.
Я был спокоен как никогда, хотя мое сердце так и рвалось из груди.
— Однажды я пытался тебя убить.
— Вот еще новость! Ты и представить себе не можешь, сколько человек хотели меня убить.
— Тогда вспомни учителя Атру.
— Атра?.. Учитель?.. Так ты его сын? Тот самый мальчишка...
Мне показалось, что он смеется надо мной. Рука слилась с мечом в одно целое. Я был уверен в себе, уверен, что месть будет желанной, а смерть — расплатой.
— Ты вырос, — спокойно сказал десятник. — Так ты пришел убить меня?
Он не боится — вдруг понял я, решительно делая к нему первый шаг, второй и третий. Но тут из дома выбежала девочка лет восьми, так странно похожая на Элишву, с ее волосами, с той же застенчивой улыбкой и даже голосом:
— Папа, ты скоро?
Все это было так неожиданно, что я замер… Опустил оружие.
Десятник заслонил собой дочь и сказал совсем тихо:
— Уходи, однажды я пощадил тебя. Второго раза не будет.
Я пребывал в нерешительности. Во мне не было жалости к десятнику, но убить его при дочери… Я невольно нашел взглядом дядю Ариэ, все это время стоявшего за спиной моего кровного врага. А тот понял, куда я смотрю, и обернулся.