Тогда я впервые увидел, каким дядя Ариэ может быть в схватке. Как быстро он двигался, как мгновенно покинул свое укрытие. Он и сделал-то всего один выпад мечом, ударил им десятника в самое сердце, а затем просто толкнул застывшее тело рукой, словно расчищая себе дорогу.
Хозяин дома с шумом и грохотом рухнул на спину, на скамейку, опрокидывая и разбивая ковш с водой.
— Папаааааааа! — закричала дочь.
Я совершенно растерялся. Кто-то уже бежал из дома на помощь. С улицы послышались голоса, залаяли собаки. Тарабанили в калитку. Я оглянулся, потом посмотрел назад, на дверной проем, увидел, как дядя Ариэ убивает женщину, выбежавшую во двор, и лежащее на ступеньках безжизненное тело ребенка.
— Уходим, — сказал мой учитель.
По лестнице, на крышу дома, с него на забор, по нему в соседний двор, который выходит на другую улицу, где тихо, где нас не ищут...
Дядя Ариэ заговорил со мной только когда мы подъезжали к дому:
— Ты никогда не спрашивал себя, почему ассирийцы не знают пощады, когда встречают сопротивление? Разве пропалывая огород ты не пытаешься уничтожить все сорняки с корнем, от мала до велика?.. Никогда не останавливайся на полпути. Всегда помни о своем брате, сестре, о том, кто придет за ними, чтобы ответить на твой удар…
— Она была ребенком, — прошептал я.
Кажется, он не услышал меня.
7
Весна 685 г. до н. э.
За десять дней до падения Тиль-Гаримму.
Хаттуса
Прибежавший от Манаса мальчик-прислужник говорил сбивчиво и быстро:
— Там, там, меня послал хозяин, там такое, там все в щепки разнесли, кровь повсюду, все орут, бегают, за тобой прислали, надо туда скорее…
Ашшуррисау оглянулся на своего помощника из племени мушков, торгующего в лавке.
— Что скажешь, Трасий? Думаешь, стоит мне идти? Или отправиться на боковую? Отчего меня всегда клонит ко сну на заходе солнца?
— Моя бабушка говорила, что сон в это время вреден для здоровья.
— Неужели? — усмехнулся Ашшуррисау. — Что ж, тогда придется посетить моего друга Манаса.
Впрочем, на этот раз сириец шел не спеша, останавливался у каждого прилавка, чтобы прицениться к товару, перекинуться парой слов с торговцами, подолгу отдыхал в тени деревьев, часто пил пиво из бурдюка, предусмотрительно взятого у Трасия. Присланный за ним мальчик то забегал вперед, то возвращался, вздыхал, ходил кругами с понурой головой и все время повторял: «Хозяин мне строго-настрого приказал поторопиться».
Первое, что увидел Ашшуррисау, переступив порог постоялого двора, — сидящего на земле у забора и истекающего кровью Манаса. Настала пора изобразить самое искренне участие. Торговец бросился к нему, как к родному, не уставая приговаривать:
— Кто это, кто это сделал?
— Как будто ты не знаешь кто! — корчась от боли, с трудом произнес Манас. — Кого должен был избить этот ревнивец? Меня — или этого киммерийца?
— Ты-то тут причем?
— Я тоже так полагал.
У хозяина был свернут набок нос и выбито несколько зубов, однако наибольшую опасность представляла рваная рана предплечья, откуда обильно сочилась кровь. Мальчик-прислужник принес бинты, снадобья и мази.
— Чем это он тебя? На кинжал не похоже, — перевязывая руку, спросил Ашшуррисау.
— Это я сам — налетел на сук, когда этот негодяй дал мне под дых. Кинжал он обнажил, когда отправился за киммерийцем.
— Он еще здесь?
— Киммериец или твой юный друг?
— Он мне не друг. Я просто сказал ему, что Ракель взялась за старое.
— Да уж… Ревнивец успел смыться; забрал Ракель и смылся. А киммериец, наверное, подыхает в комнате. Мне только его трупа здесь не хватает. Ты понимаешь, чем мне это грозит? Да киммерийцы сожгут мой дом!
— Не дрожи раньше времени.
Покончив с хозяином постоялого двора, Ашшуррисау пошел наверх, на второй этаж. Здесь было почти два десятка комнат. Встревоженные постояльцы поспешили либо запереться, либо оставить свое пристанище и сбежать на время в город.
В двенадцатой комнате, где дверь была распахнута настежь, сириец нашел сидящего на кровати Эрика, который держался рукой за правый бок.
— Ты? — удивился царский конюший. — Сами боги послали тебя.
— Что случилось? — присаживаясь рядом с ним, спросил Ашшуррисау. — Дай-ка посмотреть, насколько все серьезно.
— Жить буду.
— По-моему ты слишком самонадеян, — усомнился в его словах сириец, — ты потерял много крови.