Пока все шло как он задумал.
Присев на скамью, стоявшую в тени старого раскидистого платана, Ашшуррисау блаженно вытянул уставшие ноги.
Молодой погонщик Ахаз — почти черный от солнца крепкий малый, вернувшийся вчерашним караваном в Хаттусу и приглядывавший в свободное время за товаром в соседней лавке, в это время обычно прекращал торговлю. Он снял с прилавка все ножи, мотыги, лопаты, аккуратно спрятал в длинный ящичек сверла и зубила, затем со всей осторожностью, на какую только был способен, собрал оружие: пару дорогих мечей, три булавы, несколько копий средней длины, а также доспехи и пару шлемов. Все это он сложил на повозку, но перед тем как тронуться, решил навестить соседа, которому нередко помогал во всех его делах, явных и тайных.
— Здравствуй, дорогой Ашшуррисау. Вот увидел тебя, хотел выразить свое почтение, — потупив взор, Ахаз низко поклонился.
— Здравствуй, мой юный друг, здравствуй. Когда ты вернулся?
— Вчера. Уже затемно. Привезли много товара.
— Пряности есть?
— Нет. Пряностей нет.
— Это хорошо. Торговля и так плохо идет. Как Ракель? Видел ее уже?
— Нет. Не было времени. Вот закрылся пораньше, чтобы найти ее и провести с ней ночь.
Ашшуррисау нахмурился.
— Постой-ка, я, кажется, знаю, где она сейчас.
— Так говори! — встрепенулся погонщик.
— Не уверен, что это тебе понравится…
— Не может быть! Она снова с этим киммерийцем! Я убью его! — вне себя от гнева вскричал юноша, срывая с пояса длинный кинжал и собираясь немедленно воплотить в жизнь свою угрозу.
— Ахаз! — остановил его Ашшуррисау. — Если ты хочешь, чтобы она была твоей, не делай этого. Избей его, но не убивай. Забери Ракель, но не мсти ей… А чтобы твоя голова была такой же ясной, как сегодняшний день, вот тебе немного серебра. Мой тебе совет: вымести свою злобу на этом старом своднике, хозяине постоялого двора. Он виноват куда больше, чем тебе кажется. Да и мне окажешь услугу.
5
Весна 685 г. до н. э.
Тиль-Гаримму
Он устал. От крови, смертей, человеческих страданий, слез, пыли, грязи, походов, сражений, побед, пиршеств, славословий в его честь, но больше всего — от лицемерия, лжи и предательства, которые он видел и ощущал почти физически в каждом.
И все равно убивал, казнил, посылал войска от одного края ойкумены до другого, пил вино в неисчислимом количестве, слушал сладострастные речи, но все больше мрачнел.
Он хотел остаться один, так как устал от людей, слуг, сановников, врагов, друзей.
И, наверное, поэтому не колеблясь посылал и тех, и других на плаху.
Он устал от казней, доносов и бесконечной череды лиц, которые сменялись из года в год в его пышной свите.
Он устал от мыслей и голосов, кричащих в его голове, от чужих советов и намеков, от настойчивых просьб царицы и осторожных взглядов сыновей.
Но знал, что прояви он хоть малую толику жалости, это сочтут за слабость, и тогда его съедят заживо все те, кто называл его господином, царем, повелителем Вселенной, кто готов был целовать пыль у его ног, питался из его рук и беспрекословно исполнял самые чудовищные его приказы.
Самый могущественный из смертных, он устал от постоянного чувства тревоги.
Страх то и дело настигал его среди ночи, и тогда он бежал из дворца туда, где, скорее всего, и могла подстеречь смерть — поближе к своим поданным, прячась среди толпы под чужой личиной, будто преступник.
А еще он бесконечно устал от богов со всем их добром и пророчествами.
Для того чтобы подозвать писца, повелителю достаточно было взглянуть в его сторону.
Царского секретаря звали Мар-Зайя. Немногие знали, откуда он появился, еще меньше — о том, что помогло ему занять этот высокий пост. Совсем недавно его, простого школьного учителя, сына учителя, внука учителя, посетил жрец Ашариду, ученый, известный далеко за пределами Ассирии. Когда выяснилось, что юноша знает акадскую, древнешумерскую и египетскую клинопись, угаритское письмо и финикийский алфавит, говорит на эламском, урартском, фригийском и касситском языках, более того — умеет читать по губам, жрец взял его с собой, определил на царскую службу в штат писцов, которых при Син-аххе-рибе было великое множество. Чтобы подняться на первую ступеньку в этом списке, ему понадобилось всего полгода.
Среднего роста, сухой и жилистый, с узкими плечами, тонкокостный, длиннолицый и безбородый, он казался еще совсем подростком, не достойным ни внимания, ни должного уважения, но стоило заговорить с ним, узнать ближе, как впечатление менялось.