Вернувшись в дом, Тиллинхэст занёс мужчину внутрь, спустился по каменным ступеням в подвал и уложил его на земляной пол. Он опустился на колени у ног мужчины, развязал шнурки на его ботинках и снял их. На чёрных носках были дыры: одна на большом пальце правой ноги, другая — на мизинце левой. Тиллинхэсту не терпелось начать; всё тело гудело, кожа покалывала, но он заставил себя подняться наверх, опустить жалюзи, раздеться и аккуратно повесить сложенную одежду на кресло в кабинете. Из правого верхнего ящика стола он достал перочинный нож, который наточил накануне в качестве подготовки. Тиллинхэст спустился в подвал. Мужчина лежал там, где его оставили, грудь медленно поднималась и опускалась. На гладко выбритых щеках играл румянец. Кровь из носа окрасила верхнюю губу и тонкой струйкой стекала к уху.
Тиллинхэст опустился на колени над мужчиной, по одной ноге с каждой стороны его груди. Он положил руку на подбородок мужчины и повернул голову набок. Пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа Тиллинхэст сделал надрез вдоль неё длиной примерно в три дюйма. Кровотечение началось немедленно.
В этот момент он всегда терял контроль, и потом редко помнил, что произошло, хотя состояние его собственного тела, как и тел его жертв, говорило достаточно ясно.
Когда всё было кончено, он раздел мужчину и завернул его в белую простыню. Он собрал одежду и вещи мужчины и отнёс их наверх, в кухню, где разложил на деревянной стойке. Тиллинхэст просмотрел бумажник мужчины. Там были водительские права с именем — Дэниел Марин — и адресом во Флориде. Тиллинхэст положил права, бумажник, одежду и ботинки в печь. Ключи он оставил на стойке — от них он избавится позже, выбросит из окна машины, проезжая по мосту.
Как всегда после этого, он чувствовал себя прекрасно. Конечности были длинными и расслабленными, его согревало тепло, глаза остро различали детали. Сквозь открытую дверцу печи он видел, как горят вещи Дэниела Марина, и пламя восхищало его, как и запахи — благородный древесный дым, едкий запах горящей резиновой подошвы, слабый, угасающий аромат живого тела.
Тиллинхэст наполнил металлическое ведро водой из кухонного крана и умылся. Вода была очень холодной, но он не возражал. Напротив, он предпочитал её. Кровь на его руках, груди, шее и лице высохла и стала ржаво-коричневой, но когда он тёр её фланелевой тряпкой, смоченной в ведре, она смывалась розоватой, вновь увлажнённой, но бескровной. Омыв кожу, он взял маленькую щёточку и почистил кожу вокруг и под ногтями — там обычно застревали следы. Деревянной зубочисткой он прочистил зубы. Затем он встал перед печью и ждал, пока кожа высохнет. Вещи Дэниела Марина, как он видел, уже почти полностью сгорели. Когда они исчезли, Тиллинхэст закрыл печь и поднялся наверх переодеться в чистую одежду.
Наступила ночь. По своему обыкновению Тиллинхэст отправился на прогулку в лес и наслаждался богатством мира: воздух, пахнущий чисто и сыро, с лёгким привкусом дыма из печи; звуки движения животных в подлеске; гул насекомых; лёгкие бризы, играющие среди деревьев; глубокие синие и зелёные тона ночного леса; а над головой — белые точки звёзд. На севере небо слабо светилось от огней города. Раньше такого не было, когда он был мальчиком. Но это было давно. Он постоял, глядя на это, затем продолжил свой путь сквозь деревья.
Глава вторая
Тиллинхэст вышел из леса, когда над холмами за домом занимался рассвет. Небо было жёлто-белым и пустым, безоблачным. Он только начинал чувствовать усталость — первый признак того, что вчерашний подъём спадал. Наступало время для работы: он уже достаточно успокоился, чтобы действовать разумно, но ещё не был парализован спадом, который, как он знал, был неизбежен. На перилах крыльца сидел крупный блестящий ворон, который каркнул на него, когда он приблизился. Тиллинхэст старался не смотреть на него. Птица совсем не боялась его и даже не сдвинулась с места, когда он прошёл мимо и вошёл через заднюю дверь.
Войдя, он замер в прихожей на первом этаже, чтобы привыкнуть к новому ощущению; долгое, свободное чувство леса рассеивалось в спёртом воздухе дома. Внутри было сумрачно — потолки низкие, окна маленькие, дом очень старый — и глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. Он снял пиджак и перекинул его через спинку дивана в гостиной, снял запонки и закатал рукава рубашки выше локтей. Ощущение благополучия, бывшее накануне, рассеивалось, и плохое время, похожее на похмелье, наступало. Он прошёл через дом и спустился по ступеням в подвал. Тело было просто тёмным силуэтом в углу, но он не смотрел на него. Вместо этого он подошёл к высокому деревянному шкафу у северной стены, полному садового инвентаря и старых инструментов. Он достал лопату с длинной рукояткой.
Тиллинхэст был старше, чем выглядел, но всё ещё достаточно силён, чтобы копать траншеи в земляном полу подвала. Восемь футов в длину, три с половиной в ширину, шесть в глубину; эта находилась в северном углу, достаточно далеко от стен, чтобы не нарушить фундамент. Он занимался этим достаточно долго, так что все траншеи уже использовались раньше. Он циклично проходил через них, как будто ухаживал за каким-то ужасным садом. К тому времени, как последняя траншея заполнялась, первая была готова к повторному использованию.
Когда он закончил копать, он прислонил лопату к стене. Во время копания он извлёк некоторые останки — фрагментированные кусочки костей, ни один из которых не был больше ладони, — выбирая их из земли и складывая в небольшую кучку. Почва здесь была кислой, и под домом было сыро. Кости не сохранялись долго. Он редко находил что-то крупное, что-то особенно узнаваемое. Тиллинхэст собрал фрагменты и отнёс их наверх. На кухне он разложил их на металлическом подносе, который поставил в печь, как обычно, а затем вымыл руки в каменной раковине. Позже, подумал он, он достанет фрагменты, растолчёт их в песок и развеет под дубом в дальнем конце сада.
Он разогрелся от работы. Пот стекал по лицу, заставляя волосы у лба и на затылке прилипать к коже. Он чувствовал, как похмелье приближается — он мог измерить его приближение издалека, как фигуру, различимую на равнине. Предстояло ещё больше работы. Тело в подвале лежало непогребённым, но ему нужно было немного остыть, собраться с мыслями.
Тиллинхэст услышал звук, почти похожий на стук в дверь. По привычке, которая теперь казалась инстинктом, он не отреагировал на него. За эти годы он научился отделять всё, что мог думать или чувствовать, от действий своего тела, так что когда его заставали врасплох или пугали, как мог бы испугать стук, он не вздрагивал, не реагировал вообще. Это был первый шаг, и его изучение заняло много времени. Второй шаг, последовавший естественно, заключался в ослаблении самих чувств. Когда тело переставало реагировать, обнаружил Тиллинхэст, разум тоже переставал. Он прислонился к раковине и посмотрел на ведро с розоватой водой, которое всё ещё стояло здесь. По его поверхности пробежала рябь, затем она успокоилась.
Тиллинхэст снова услышал стук и на этот раз повернул голову. Неужели это происходит на самом деле? Если да, то это, вероятно, всего лишь ветка, стучащая по стене на ветру, или животное, роющееся в земле. Люди не приходили в этот дом. Им, похоже, он не нравился. Он затаил дыхание. Затем Тиллинхэст окунул голову в ведро с водой в раковине. Вода затекла в нос и уши, и она была такой холодной на коже головы, что казалось, будто кожа сжимается на черепе. Он держал голову под водой и медленно считал до пяти. Когда он выпрямился, он почувствовал жжение воды в пазухах, раздражающую глухоту в правом ухе. Вода стекала с волос по плечам, пропитывая рубашку. В её холоде было облегчение. Он провёл рукой по векам, затем открыл глаза.