Быстро я добрался до дороги, и холод оживлял меня с каждым шагом. Я чувствовал, что каждый вдох — это долгий глоток воды. Липкая жара дома отпала; я чувствовал себя чистым, сильным и лёгким. Я шёл быстро, дом уже был невидим за снегом позади меня, и я вошёл в лес. Среди деревьев было тише, и снег падал хлопьями с ветвей с мягкими прерывистыми ударами. Там казалось холоднее, и я начал это чувствовать. Мои ботинки промокли насквозь. Плечи и грудь были мокрыми; ветер холодил меня, затем, казалось, обжигал.
Когда я продолжал путь через лес, мои ледяные руки и ноги стали болезненными, а затем я начал терять чувствительность. Я начал спотыкаться — я больше не чувствовал землю под собой как следует. Я засунул руки под мышки, чтобы согреть их, но это мало помогало. В своей спешке я оставил шляпу и пальто в доме Муни, и теперь я их не хватало. Передняя часть тела, подвергаемая воздействию ветра, становилась всё холоднее и болезненнее. Моё лицо было как маска, волосы мокрые. Я вышел из леса, всё ещё следуя по дороге, и потерял его защиту от ветра. Холодный воздух хлестал по мокрой одежде и коже, и я знал, что если не найду убежища, то не смогу долго продолжать.
Стена, тянущаяся вдоль дороги, была покрыта снегом, так что казалась не более чем белесым валом, но за ней я видел другие очертания — сад? Дом? Я свернул к стене и попытался перелезть через неё, но в моих закоченевших конечностях была большая неуклюжесть, и я споткнулся, набирая скорость, когда перебирался через стену, теряя равновесие на неровной земле. Я знал, что упаду, и вытянул руки, сумев ухватиться за ствол дерева. Я не мог выпрямиться, но с его поддержкой опустился на землю. Я лежал ничком на снегу, хотя помню, что это не сделало меня холоднее, чем я уже был. Моё лицо было прижато к коре дерева.
Я помню, как подумал: мне следует встать. Затем, я полагаю, я заснул. Это могло быть только на короткое время. Когда я снова пришёл в смутное сознание, рядом со мной была —
Тиллинхэст перестал писать. Он положил ручку на стол и потёр руки. Вот она, наконец. Вот они вместе. По затылку Тиллинхэста пробежало покалывание, как будто он мог каким-то образом действительно призвать её, и она могла стоять позади него в кабинете. Ему захотелось обернуться и проверить. Он удержался.
Он снова взял ручку и продолжил.
— был другой человек, который тащил меня за руки, помогая встать, перекидывая меня через свои плечи, таща меня, хотя я сопротивлялся. У него была невероятная сила. Тяжело опираясь на него, я шатался вперёд. Я с трудом пробирался по земле, и когда мы подошли к низким ступеням, я не мог поднять ноги достаточно высоко, чтобы взобраться, и другому человеку пришлось помогать мне. Затем, по звуку моих шагов, я понял, что мы на какой-то веранде, а затем через дверь и в дом.
Тиллинхэст снова положил ручку. Его руки болели. Может ли он продолжать? Нет, сейчас ему нужно отдохнуть; может быть, позже. Он подошёл так близко к сути всего, и ужас этого, и стыд переполнят его, если он продолжит. На улице стало очень темно. Он снова поднялся наверх, чтобы проведать девушку, взяв по пути ещё один пакет из раковины. Осталось около восьми. Много, но сколько ей понадобится? И как часто? Ему следовало начать готовиться сейчас, подумал он. Немного продвинуться в решении проблемы, чтобы не пришлось искать для неё ещё в панике. Паника порождает ошибки.
В спальне девушка выглядела достаточно мирно. Она была укрыта одеялом, но Тиллинхэсту пришло в голову, что он должен убедиться, что она сможет одеться, если захочет, если проснётся. Одежда, которую он постирал, была сложена на комоде в углу, и он переложил её на стул у ножек кровати, чтобы она была в пределах досягаемости. Её лицо было гладким и без напряжения, кожа прохладной и сухой. Тиллинхэст подключил новый пакет и поднял её руку, чтобы осмотреть канюлю. Всё ещё без изменений — кожа на руке была холодной на ощупь, без синяков, покраснений или воспалений, которые могли бы быть признаком инфекции. Это хорошо. Поиск новых будет проблемой, но это прогресс.
Затем он подбросил дров в огонь, поправил одеяло на её плечах. Он подумал, что немного отдохнёт в кресле-качалке. Он сел. Он был очень уставшим. Его голова тяжело лежала на шее.
Глава семнадцатая
Сара снова была в темноте, но она была не такой непроглядной, как раньше. Её кости всё ещё танцевали, гремели друг о друга. Волны тошноты всё ещё накатывали на неё. Но её сны, её воспоминания стали яснее. Она была ближе к поверхности.
Ей снилась Лина. Сначала о квартире, в Лондоне, в которой она прожила всю свою жизнь. Она была на верхнем этаже эдвардианского таунхауса. Кухня была углом гостиной, отделённым деревянной стойкой. Пол везде был из деревянного винила, за исключением ванной, где был зелёный линолеум. Была только одна спальня, в которой спали и Сара, и Лина. Сара так и не научилась называть её иначе, чем Линой. В уступку другим, в школе и в подобных местах, Сара называла её матерью. У Лины была кровать, не совсем двуспальная, но шире односпальной, а Сара спала на раскладушке с колёсиками, которую можно было выдвигать и задвигать, чтобы пройти мимо большой кровати к окну в конце комнаты.
Сара очень мало знала о своём младенчестве. Её мать не рассказывала историй. Миссис Каплан иногда рассказывала. Ты никогда не плакала, говорила она, ты была такой тихой. Как мышка. Или: я всегда боялась, что ты замёрзнешь. Не было никаких фотографий Сары, насколько она знала, до первого года в школе, когда всех фотографировали. Лина действительно положила деньги в конверт и купила фотографии, вставила их в картонные рамки, которые шли в комплекте, и расставила их на подоконниках в гостиной, по одной каждый год. Рамки самых старых посерели от солнечного света. Была одна вещь, которую Лина рассказала Саре: как и её мать, она родилась с зубами. Это было настолько необычно для Лины — говорить таким образом, что Сара запомнила каждое её слово, всё ещё слышала их — интонацию, дыхание голоса Лины. Когда ты родилась, — сказала Лина, — ты была холодной и твёрдой. Ты выскользнула, как будто была вырезана из мрамора.
Лина часто болела, когда Сара была ребёнком. Это была закономерность, но Саре потребовалось много времени, чтобы заметить. Сначала просто казалось, что она болеет всё время. Лина никогда не ходила к врачу — как правило, она не искала посторонней помощи и, казалось, не доверяла людям. Это была ещё одна вещь, которую Сара осознала только повзрослев. До школы они всегда были только вдвоём, и часто Сара оставалась одна — сначала с миссис Каплан в квартире внизу, а когда она стала старше — совсем одна. Лина работала каждый день в маленьком супермаркете за углом, а Сара оставалась дома. До школы ей не с чем было сравнивать свою жизнь, и она не знала, что это странно. Всё было так, как было: не стоило беспокоиться.
Лина почти не говорила, поэтому Сара так и не научилась говорить. Когда она впервые пошла в школу, она не разговаривала с другими детьми или с учительницей. Она была достаточно умна, всё понимала. Её молчание не было чем-то, что она воспринимала как реальную трудность. Не то чтобы она хотела говорить и не могла. Это было похоже на сильную застенчивость. Она чувствовала себя счастливее, не говоря, а когда её заставляли, её голос был сдавленным шёпотом, который смущал её. Но она научилась говорить более бегло, писать, читать и считать. В школе у неё было всё в порядке. Не блестяще; она не была одной из умных. И она не заводила настоящих друзей: та же застенчивость, которую она испытывала в отношении речи, мешала ей делать то, что нужно, чтобы их завести. Когда она стала старше и лучше сливалась с толпой, появились группы, на периферии которых она могла парить. Её приглашали на дни рождения, она ходила на школьные танцы. Но это было ненастоящим, это не было тем, в чём она была по-настоящему вовлечена. Это было похоже на наблюдение за игрой, правила которой она никогда не выучила. Ввязаться в неё означало бы нарушить ход игры. Поэтому она держалась в стороне, хотя долгое время не знала, почему именно. Она научилась быть скрытной, как Лина.