— А ты что, какой-то врач? — спросила девушка.
— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Но у меня есть некоторый опыт с этим.
— Ты пытаешься меня отравить? — спросила девушка. Это, предположил Тиллинхэст, было связано с переливаниями.
— Нет, — сказал он. — Это должно было помочь. Это сработало. Тебе становится лучше. Ты сейчас не спишь.
Она прижала свободную руку ко лбу, закрыв глаза. Её лицо было напряжённым и жёстким, почти таким же, как во время худшего эпизода болезни. Тиллинхэст ненавидел видеть это. Он чувствовал, как его собственное лицо двигается, когда он смотрит на неё. Другая рука всё ещё держала иглу. Тиллинхэст оставался на месте. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.
— Я видела тебя раньше, — сказала она наконец, глаза всё ещё закрыты, голос слабый. — Как долго я здесь?
Тиллинхэст посмотрел на потолок, считая. — Две недели, я думаю? — неуверенно сказал он. — Может, немного больше.
— Две недели! — сказала она. — Какое сегодня число, пятнадцатое?
— Двадцать четвёртое, — сказал Тиллинхэст.
— Ноября? — спросила девушка.
Он кивнул. Её глаза снова были открыты, и Тиллинхэст боялся, что она может заплакать. Её голос, теперь более сильный и более беглый, был ясным, но воздушным, с шумом, похожим на ветер в деревьях. Он напоминал голос Лины.
— Я не… — сказала она. — Я не…
Тиллинхэст не знал, что она собирается сказать. — Есть какая-то проблема? — сказал он. — Есть что-то конкретное, с чем я могу помочь?
— Я не ела! — сказала она. — Я не пила, я не помню, чтобы ходила в туалет. Я была голой.
— Ты была больна, — снова сказал Тиллинхэст.
— Я должна была умереть! — сказала девушка. — Без воды две недели, я должна была умереть!
Тиллинхэст не знал, что ответить. Девушка, казалось, расслаблялась, пока они говорили. Или, по крайней мере, рука, держащая иглу, опускалась, напряжение в плечах ослабевало. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тиллинхэст.
— Нормально, — сказала девушка, — для кого-то, кто пролежал в постели без еды месяц. Она почесала бок шеи. Жест казался бессознательным, как у маленького ребёнка или животного.
— Я… — сказала девушка, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица свободной рукой, — я была похищена? Это ситуация с похищением?
Тиллинхэст сглотнул. — Похищение? Нет, я… — Он попытался сказать ей, кем он был для неё, но слова застряли. Он не знал точно. — Нет, конечно нет.
— Значит, я могу уйти?
— Конечно. Если ты этого хочешь, ты можешь уйти.
— Я уйду, — сказала девушка. Она отвернулась от него, положила шприц на тумбочку, пересекла комнату и открыла свой рюкзак. — Всё здесь? — спросила она, и Тиллинхэст уловил новую хрипоту в её голосе.
— Всё там, — сказал он. Он убрал вещи, которые просматривал. Теперь ему было стыдно, что он рылся в её сумке.
Девушка засунула одну руку в рюкзак и шарила там, ища что-то на дне. Она странно наклонилась, голова склонилась к стене. К тому времени, как Тиллинхэст понял, что происходит, девушка снова потеряла сознание и обмякла на рюкзаке. Это помешало ей удариться головой об пол. Она застыла, изогнувшись над рюкзаком, прижавшись к стене с одной стороны, лицо расслабленное, глаза закрыты. Она не была здорова. Она была права, заметив, что не так слаба, как должна быть, и Тиллинхэст тоже это видел. Она была не такой, как должна быть. Может быть, ещё не совсем такой, как он, но уже не такой, как все остальные.
Нужно было что-то делать. Ему придётся сделать это. Тиллинхэст поднял девушку. Снова этот запах, лес, гниющие листья, Лина. Слабый, но присутствующий. Он отнёс её обратно в кровать и уложил. Подоткнул одеяло.
Тиллинхэст осмотрел её руку, где она удалила канюлю. Кровотечение останавливалось, а вокруг места инъекции был синяк, тёмно-фиолетовый под кожей девушки. Раздражение от пластыря было опухшим и красным, как укус насекомого. Мог ли он снова поставить катетер на той же руке? Он не знал. Лучше сделать это на другой руке, подумал он. Вставив катетер, он принёс другой пакет снизу, подключил его и повесил на стену. Девушка была неподвижна. Серая бледность, которую он видел раньше, возвращалась.
Тиллинхэст снова спустился вниз и лёг на диван в гостиной. Он был очень уставшим. Просыпаться каждые несколько часов, чтобы проверить девушку, присматривать за ней, заботиться о ней — это истощало его. Что произойдёт, когда его не станет или когда она покинет его? У неё будет хорошая история — что её похитили, что он держал её в заложниках в уединённом доме без электричества, что он экспериментировал на ней с наркотиками и другими вещами. Ужасно — такое, от чего человек мог убить, чтобы спастись. И люди в подвале. Будет ясно, что она не убивала их, по крайней мере большинство из них. Это укрепит её положение. Она могла быть жертвой. Очевидно, она убила в целях самообороны.
Это могло облегчить ей путь позже, когда его не станет. Но затем всё будет уже не в его руках. Он должен подготовиться как можно лучше, а затем предоставить остальному течь без него.
Глава девятнадцатая
Тиллинхэст немного поспал, а затем поднялся наверх проверить девушку. Она всё ещё выглядела бледной, между бровей залегла складка. Пакет опустел, поэтому Тиллинхэст заменил его. Осталось пять. Ему нужно будет что-то делать в ближайшее время.
Он вернулся в кабинет и просмотрел список. Перевернув бумагу, он написал вверху страницы.
Афра Соколовска, 33 года. Умерла в 2015 году. Похищена с парковки за супермаркетом в Мистике, Коннектикут. Татуировка в виде цветочного узора на правой лодыжке.
На следующей строке он написал: Сэм О’Коннор, 55 лет. Умер в 2015 году. Похищен из государственного парка Бич-Понд. Пирсинг в правом соске.
Плохое чувство снова нахлынуло. Он всё меньше и меньше мог его выносить. Чем больше времени он проводил, задерживаясь на деталях, тем более густой и осязаемой становилась его вина и отвращение. Это было почти так, будто ему приходилось выкрадывать имена, прежде чем это чувство закрывало его. Настало время переключиться на другую работу. Теперь, когда он исписал бумагу с обеих сторон, он не мог перевернуть её, чтобы спрятать имена. Вместо этого он убрал список в верхний ящик стола. Он притянул к себе признание, перечитывая последний абзац, который написал, и понимая, почему остановился на этом месте. Но обойти это было нельзя. Это было сердцем истории. Её нужно было пересказать.
Я был почти без чувств, когда вошёл в дом, и зрение стало очень тусклым, — написал он, — но я мог различить тепло и понять что-то о мягком жёлтом свете. Мой спутник провёл меня к низкому дивану или кровати и помог сесть. Я не мог хорошо видеть, и в ушах шумела кровь, но я мог сказать, что моя одежда, пропитанная водой и негодная, замёрзла. Я чувствовал, как она хрустит, когда я опускался. Мой спутник раздел меня быстро и без смущения. Я думал тогда, что не знаю, где я, но теперь я думаю, что желание снова увидеть женщину привело меня обратно. В конце концов, я проходил мимо этого места по пути к Муни.
Она укутала меня в одеяло и оставила перед камином. Я заснул. Я спал, я думаю, долгое время. Когда я проснулся, мне было очень плохо. Меня тошнило, я был слаб, болела голова, но зрение прояснилось. На диване рядом со мной лежал груз, человек, сидящий там, я скоро понял, и когда я поднял глаза, я узнал женщину из сада. Я всё ещё не знал её имени. Она держала миску с какой-то кашей и кормила меня. Я пытался запротестовать, униженный её предположением, что я не могу есть сам. Она передала мне ложку с видом нетерпения, и я сразу же пролил её на одеяло. Она убрала за мной, и я подчинился её заботе. Я всё ещё был голым, и мне было стыдно, но прямота её взгляда и то, как она взаимодействовала со мной — твёрдо, нежно, но без сантиментов — стёрли моё неудобство.
После еды меня снова вырвало. Женщина держала ведро и вытирала мне лицо. Я был очень изнурён и проводил много времени во сне. Когда она пришла кормить меня снова, я был более бдителен. Я спросил, где моя одежда. Она сказала, что отнесла её стирать и сушить, и скоро вернёт. Она принесла мне шерстяные кальсоны и нижнюю рубашку и помогла их надеть. Я всё ещё очень остро ощущал, что я в состоянии раздеваться, в котором меня не видел никто, кроме Джона Конвея, много лет. Мне было неловко, но снова прямота женщины не оставляла места моему стыду. Более того, она заставляла меня чувствовать, что мои опасения были ребяческими.