Мужчина прижал руку ко лбу, как бы собираясь с духом, затем бросил лом, схватил крышку и поднял её. Раздался своего рода коллективный крик, и толпа, как один человек, отшатнулась от гроба, как круги на пруду, когда в воду падает камень. Я отступил. Я сделал это по инстинкту. Я ещё не видел, что внутри, но мой страх был так велик, что сам факт открытия отбросил меня назад.
Конвей не отступил. Он шагнул вперёд и наклонился ближе, вглядываясь в то, что было в гробу, он сказал: — Миссис Браун похоронена восемь лет. Её останки высохшие, частично скелетированные. Её разложение соответствует тому, что я ожидаю от тела, пролежавшего так долго.
Конвей выпрямился и посмотрел на круг мужчин. — Прошу, подойдите и посмотрите сами. Она не причинит вам вреда.
Я заставил себя подойти ближе. Я не сводил глаз с надгробия. Элиза Браун, возлюбленная жена Джорджа Брауна. Покинула этот мир в 1884 году в возрасте сорока семи лет. Заглянуть в гроб было всё равно что броситься с обрыва. Я глубоко вздохнул и мельком заглянул вниз.
Зрелище, представшее моим глазам, было не тем, чего я ожидал. Миссис Браун была одета в те же одежды, в которых её похоронили, хотя они выцвели и запачкались. Её волосы всё ещё были видны, как и часть кожи, хотя та, что осталась, высохла и разрушалась. Кое-где были видны кости черепа. Вид был не похож на выветренную древесину. Я не хотел бы прикасаться к ней, но мог смотреть на неё без ужаса.
— Это не она, — сказал рабочий, разговаривавший с Конвеем. Толпа издала одобрительные звуки. Как один, мы двинулись к следующему гробу.
Между ними, казалось, не было большой разницы. Конвей занял своё место у ног гроба. — Первая мисс Браун похоронена пять лет, — сказал он. Гроб был вскрыт; все отступили, хотя не так далеко, как от первого. Конвей снова приблизился, наклонившись, держа фонарь над трупом, чтобы лучше рассмотреть.
— Её тело похоже на тело миссис Браун, — сказал он. — Высохшее, частично скелетированное. Совершенно нормально.
Я взглянул на неё. Он говорил правду: она напоминала свою мать. Кожи было больше, больше цвета в волосах, возможно, больше в одежде. На её платье были тёмные пятна, включая одно, опоясывающее шею. Я предположил, что они были вызваны водой, просочившейся после захоронения.
— Не она, — снова сказал представитель. Мы все двинулись дальше.
Следующий гроб был в заметно лучшем состоянии, чем предыдущие два. Он не деформировался в земле, древесина казалась крепкой. Мужчина с ломом приблизился. Его работа теперь была быстрее, увереннее. Мы все привыкали к рутине. Я чувствовал, что овладел ситуацией — что я уже могу представить тело. Я чувствовал себя утешенным. Я знал, что увижу и как это на меня повлияет.
Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.
Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного — если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении. Трава засыхает, и цвет её опадает , — говорит Исаия. Всё проходит, даже когда мы смотрим. Ничто не чисто, всё разлагается, каждый, от новорождённого младенца до человека, испускающего последний вздох, все цветы, все животные. Теперь мы знаем, что и сам мир разлагается, солнце догорает. Нет постоянства, нет здоровья. Всё растворяется. Но это был мой первый раз, когда я стоял лицом к лицу с этой скрытой стороной мира, и запах ошеломил меня; он витал между моими вдохами, как дух, овладевший мной. Теперь я был напуган. Моя уверенность, такая твёрдая всего секунды назад, исчезла.
Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.
Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.
Конвей заглянул в гроб. — Вторая мисс Браун умерла полтора года назад, — сказал он. — Хотя её внешний вид может удивить некоторых из вас, это совершенно —
Его прервал крик одного из рабочих. — Это она! — сказал мужчина.
— Вовсе нет, — сказал Конвей, его голос всё ещё был спокоен, хотя он говорил громче, чем раньше.
— Она раздулась от этого! — снова закричал мужчина. — Это покрывает её губы!
Эти слова ничего не значили для меня. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на труп.
Это было совершенно шокирующе. Лицо второй мисс Браун стало фиолетовым, почти чёрным. Её язык — тоже потемневший — торчал из открытого рта, и большое количество чёрной жидкости, блестящей, липкой, как сироп, воняющей смертью, вытекло изо рта и носа и пропитало воротник её платья. Одна рука была согнута, кисть прижата к боку гроба. Её живот был вздут, почти как если бы она ждала ребёнка. Я никогда не видел ничего подобного. В тот момент я поверил бы, что она бродит по ночам.
— Я понимаю, это сюрприз, джентльмены, — сказал Конвей, — но я уверяю вас —
Его голос был заглушён рёвом толпы. Другие, как и я, подошли заглянуть в гроб, и они вскрикивали от удивления, отвращения, новообретённой уверенности.
— Джентльмены, — сказал Конвей тоном, которого я никогда раньше не слышал, — подумайте, умоляю вас, о корове в вашем поле, как она раздувается, когда умирает! Подумайте о портящемся куске мяса, подумайте —
— Она бродит! — закричал один.
— Она питается! — закричал другой.
— Вовсе нет, джентльмены! — воскликнул Конвей. — Всё это совершенно естественно, если вы позволите мне, я могу продемонстрировать с помощью — Другой рёв прервал его.
— Это она! Давайте её!
— Сначала! — закричал представитель, привлекая внимание, поднимая кулак в воздух. — Сначала давайте сделаем последнюю.
Гул согласия. Круг перестроился вокруг последнего гроба, хотя в нём теперь был разрыв: никто не хотел стоять спиной ко второй мисс Браун. Мужчина с ломом подошёл к Конвею и передал ему инструмент. Он больше не будет касаться гробов.
— Третья мисс Браун похоронена год назад, — сказал Конвей. Осторожно, он сам вскрыл гроб ломом, сдвигая крышку. Толпа отшатнулась. Я смотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию. К моему большому беспокойству, в его поведении было что-то иное. Вместо того чтобы наклониться и осмотреть содержимое гроба, он выпрямился и прижал руку ко рту. Он выглядел удивлённым. Удивлённым и озадаченным.
— Я не… — сказал он, — я не совсем знаю… — он замолчал. Я шагнул вперёд и увидел в гробу не что иное, как три полевых камня. Древесина была сухой и выглядела относительно чистой, камни большими и, я полагал, тяжёлыми. Конвей нагнулся и засунул руку в ящик. — Тела здесь нет, — сказал он.
Настроение толпы было озадаченным или даже скучающим. Раздались крики, что пора заняться второй мисс Браун. Никто не интересовался этой маленькой загадкой. Они были заворожены ужасным и упускали очевидное. Чтобы подготовиться к следующему, кто-то подбросил дров в ближайший из двух костров. Это вызвало внезапную вспышку света и искр, и при их свете, совершенно случайно, я разглядел надпись на последнем надгробии.