Наши вельботы были около девяти метров длиной. Они были остры, как бритва, и на корме, и на носу, и быстро рассекали бурлящее море. Мы обогнули нос «Призрака» — лодка Грира шла позади нас, — и я увидел, что лодка Клегга идёт от нас по левому борту.
— Рассредоточимся! — крикнул нам Клегг, удерживая лодку на гребне серой волны. — Рассредоточимся и обойдём зверя с трёх сторон! Вперёд!
— Вы слышали первого помощника! — крикнул я своим ребятам. — А теперь гребите, гребите, гребите! Вот так, ребята! Гребите, во имя Бога и страны! Гребите, ради своих матерей, жён и сыновей, рожденных и нерожденных! Гребите, ради Бога! Приведите нас к этому уродливому чудовищу, убивающему китов, чтобы мы угостили его своими гарпунами! Гребите, говорю вам! Гребите, гребите, гребите, черт бы вас всех побрал!
Это была самая захватывающая часть дела; спросите любого человека, который бывал на палубе китобойного судна, в то время как оно качается, бросая салаг от одного борта до другого, пока помощники капитана твёрдо стоят на ногах. Это был момент, который обычно сводит на нет недели скуки; момент, когда вы гребете к своей добыче и подводите ее на расстояние выстрела, а гарпунер пускает в ход железо. Затем начинается долгое выматывание зверя, и когда кит устает, помощник наносит смертельный удар копьем. «Труба горит!» — кричит дозорный, когда левиафан извергает фонтан крови, и начинается настоящая работа. Обычно так и происходит. Но сегодня у нас была не обычная добыча, и каждый мужчина в лодке знал это. Мы шли навстречу неизвестности и чувствовали поселившийся в нас страх. Да, страх был всегда, но сегодняшнее чувство не шло ни в какое сравнение с предыдущими походами — оно было диким, первобытным, всепоглощающим.
С такого расстояния мы уже легко могли рассмотреть мёртвого кита. Даже накатывающие волны не могли скрыть от наших глаз эту исполинскую черную фигуру. Как и другие туши, эта перевернулась, замерла и начала источать в воздух убийственный запах… крови, ворвани и внутренностей. Но эти запахи заглушало гораздо более сильное зловоние. Все тот же едкий, отвратительный запах кожевенного завода, скотобойни и помойки. И этот запах не имел никакого отношения к мертвому левиафану. Это был запах самой твари: ее жизненная сила, тошнотворная и зловредная, кипела и бурлила, как смола в чане.
— Господь милосердный! — прохрипел один из парней. — Что за вонь?!
Да, запах стоял такой, что хотелось самому разбить себе нос. Более неестественного, отвратного запаха невозможно было себе представить.
Мы находились в десяти метрах от кита, и я мог рассмотреть его во всех подробностях. Это был гренландский кит, вне всяких сомнений. Я видел его огромные ноздри, округлую глянцевую спину и пятно цвета слоновой кости возле хвоста, говорившее о преклонном возрасте животного. Как и все остальные, она была жестоко изуродована. В некоторых местах подкожный жир был разрублен аж до позвоночника, а в некоторых ранах мог бы поместиться человек. Они словно были вырваны из тела кита гигантским ртом около трёх метров в диаметре. Море бурлило кровью и жиром, изорванные розовые петли внутренностей плавали прямо на поверхности воды. Размягченные куски плоти и органов подпрыгивали на волнах, как купола медуз.
И слизь…
Та же жирная бледная слизь лилась восковыми реками и обтекала наш киль. Огромные студенистые ленты свисали с весел, как мокрая, распаренная рыбья икра.
Я никогда, никогда раньше не испытывал жалости к левиафану. Он был для меня просто объектом охоты. Тем, из кого можно набрать жира, который потом превратится в звонкую монету. Но здесь и сейчас, полный ненависти и животного ужаса, я его жалел. Мне было искренне жаль это несчастное создание. Я впервые увидел его красоту, понял, что это такое, и понял, что никогда больше не смогу вонзить гарпун в его голову. Ибо в левиафане была красота. Обтекаемая, симметричная красота в том, что я когда-то считал всего лишь плавательным мешком с китовым жиром, который собирали гарпуном и крюками. Взмах ее плавников был поэзией, а движения хвоста — песней самого Бога. И это было кощунством — убить такое великое создание. С этой мыслью моя ненависть превратилась в раскаленные угли на сухом труте, наполняя все мое существо поднимающимся пламенем. Я ненавидел существо, которое жестоко убило эту красавицу, и жаждал его смерти.