Мочевой пузырь не выдержал, и тут Мик побежал.
Он понимал, что оставаться в доме нельзя. На самом деле, вряд ли он бы вообще смог хоть где-то спастись от этого пылающего ужаса. Он побежал вслепую, все время ощущая почти магнетическую тягу пожирателя огня. Тот придет за ним. И получит его. И на меньшее не согласится.
А потом Мик увидел место, где они похитили девчонку: церковь Вознесения. Ну конечно! Конечно! Тварь была демоном, а демонам нельзя заходить в святые места, может потому дети там и поселились. Мик прибавил шагу и распахнул высоченные двустворчатые двери. Изо всех сил попытался закрыть их обратно на воющем, пропитанном золой ветру. Удалось. Он побежал вдоль прохода между скамьями, за кафедру и алтарь. Там была небольшая дверь, которая, как он помнил из детства, скорее всего, вела во флигель.
Он, едва дыша, вошёл внутрь.
Он слышал, как двери сорвало с петель, и волна жара ворвалась в святое место, скамьи взорвались пылающей щепой, горящими листами разлетелись страницы библии. Церковь не остановила тварь: та совершенно не боялась святой земли. Здание сотрясалось, по стенам бежали трещины, а старое дерево лопалось с резким, похожим на выстрел, звуком. Стонали балки потолка. Витражные окна вынесло фонтанами огня.
Мик видел, как дверная ручка раскалилась и, расплавившись, стекла на пол. Старые панели треснули по всей длине. Мочась под себя, он опустился на четвереньки, яростно молясь о божественном вмешательстве — как молился в тот самый день с отцом Томми. Спину обожгло жаром. Волосы опалило. Тварь воздвиглась за спиной, запахло дымом и горелым мясом, серной вонью горящих спичек.
— Я хочу тебе кое-что показать. Кое-какой секрет, — голосом отца Томми произнесла тварь.
Мик не осмелился обернуться. Не смог посмотреть твари в лицо. С него хватило и горелой вони — хватило с лихвой. Он скрючился, спина пузырилась от ожогов, от волос поднимались струйки дыма. По лицу текли капли кислого вонючего пота — именно так тяжело пахла и его душа, испорченная грехом.
Руки ухватили его за плечи, пальцы прожгли рубашку. Он истерично продолжал молиться, и лишь закричал, когда пылающее копье прошило спину, яростно вонзаясь всё глубже и глубже. Хорошо, что все длилось недолго. Когда Мика словно пронзили раскаленным вертелом, волосы обгорели, и кожа полопалась от ожогов, глаза лопнули в глазницах и стекли по лицу потоками расплавленной лавы.
Но к тому времени его мозг превратился в пузырящийся серый пудинг, и он ничего не почувствовал, кроме воющего падения в пустоту.
Перевод: Елена Бондаренко
Полутень Изысканной Мерзости
Камилла. О, пожалуйста, пожалуйста, не разворачивай! Я этого не вынесу!
Кассильда (кладёт перед ними извивающийся свёрток.) Мы должны. ОН хочет, чтобы мы увидели.
Камилла. Я отказываюсь. Я не буду смотреть.
Кассильда Он извивается, подобно младенцу, но какой же мягкий — словно червь.
Камилла. Губы двигаются… но он не издаёт ни звука. Почему он не издаёт ни звука?
Кассильда (захихикав). Не может. Его рот полон мух.
Tim Curran, «The Penumbra of Exquisite Foulness», 2014
В хаосе я обрела цель. В бедламе — ясность восприятия. Такова оболочка моей истории. А кровь и плоть моего маленького рассказа в том, что от безумия можно укрыться лишь под покровом безумия. Для тех, кто никогда не открывал книгу в этом мало смысла — блаженны кроткие и невежественные, — но те, кто это сделал (а таких много, не так ли?), поймут всё… и даже больше.
А теперь позвольте исповедаться, позвольте обнажить пожелтевшие кости моей истории. Как только та мысль пришла в голову, мне не оставалось ничего иного, кроме как довести её до конца и сотворить то, что от меня требовалось. Назовём это холодным, слепым порывом. Так всем нам будет проще. Психическим расстройством, безумием, очевидной одержимостью. Памятуя об этом, слушайте: в совершенно обычное утро вторника я купала малыша Маркуса. Я искупала младенца с мылом и тщательно ополоснула, потому что чистый ребёнок, такой мягкий, розовый и приятно пахнущий — это счастливый ребёнок. Пока он гулил и агукал, меня пронзили раскалённые иглы безумия. Я пыталась выбросить его из головы, пытался с себя стряхнуть. Но не могла от него избавиться, как не могла сбросить собственную кожу. Поэтому я прислонилась к ванне; из моих пор струился холодный и неприятно пахнущий пот.
То было причастие. Нечто — не смею сказать, что именно — сделало из меня соучастницу. Меня выбрали, призвали. И голос в голове, голос тихий и спокойный произнёс: «Король грядёт. Ты готова, и Он идёт за тем, что ему принадлежит».