- Мне бабушка рассказывала. Из этих побегов и молодых шишек даже варенье можно делать. Вот только собирать их можно всего несколько дней. Потом они деревенеют, становятся грубыми и несъедобными, - припомнил я.
- Жаль, - огорчилась Дороти, - Я-то думала, что мы сможем теперь есть их постоянно.
- День-два, а то и неделя у нас есть, - ободрил я ее. - Только найти, где растет такой молодняк, чтобы до кончиков веток можно было дотянуться.
Мы пошли вниз по полого спускавшемуся к реке оврагу. Увлекшись поиском еды, мы прилично отдалились от берега.
Сам не знаю, почему я насторожился. То ли птицы на секунду примолкли, то ли белка тревожно и сердито зацокала где-то в ветвях, то ли еще что.
Я замер, прислушиваясь к ощущениям тревоги. Чувство опасности, притупившееся за последние дни, электрическими разрядами покалывало спину.
Вот. Вот оно. В густых зарослях кустарника, росшего вдоль ручья, я увидел размытую огромную тень. Полоснувший по мозгам страх завязал в узел внутренности.
Дороти ничего не заметила.
- Лезь на дерево. Быстро, - тихо, сквозь зубы прошипел я.
- Что случалась, Серж? - удивленно воскликнула Дороти.
- На дерево, быстро, не стой как дура, - тащил я ее к краю поляны, оглядываясь.
- Но как? На эти деревья нельзя залезть, - она махнула рукой в сторону елей и сосен, росших по краям оврага.
- Быстрее, не тупи, - словно в горячке шептал я.
Она оглянулась, заслышав ворчание за спиной.
Десяток метров, отделявших нас от ближайших больших деревьев, он преодолела, как мне показалось, одним прыжком, опередив меня.
Видимо, вид приближающегося медведя пробудил в ней все инстинкты ее дальних африканских родичей, которым приходилось спасаться на деревьях от всяких там львов да гиен.
На толстую сосну, которая еще секунду назад была признана непригодной для лазанья, тучная негритянка взобралась за какие-то доли секунды, примостившись на первой же ветке, росшей метрах в восьми над землей, обхватив ствол руками и ногами.
Я может и не столь резво, вскарабкался по такому же гладкому и лишенному понизу веток, стволу ели. Усевшись на первой же зеленой ветке, метрах в десяти над землей, я посмотрел вниз.
Из кустов на поляну неспешно выплыла туша гризли.
Сверху отощавшая и облезлая зверюга, размером со средний кроссовер, производила скорее жалкое, чем устрашающее впечатление. Впалые бока, свалявшаяся, линяющая бурая шерсть. Длинная нитка густой слюны, цепляющаяся за молодую траву. Маленькие, красные, воспаленные глазки.
Медведь, как-то неловко подволакивая задние лапы, шумно нюхая землю, подошел и замер у корней ели, на которой я сидел.
- Он просто стар, - мелькнула у меня мысль. - Старый больной мишка, вытесненный в горы молодыми и сильными соперниками. Возможно, это последнее лето в его жизни. Однако от этого он еще опаснее для нас. Ему не догнать оленя. Не завалить лося. Не добраться до улья и не дожить до сезона ягод, но догнать и разодрать человека он может. Мы его единственный шанс на жизнь, другого не дано.
Я просто почувствовал все это в одно мгновение. Однако жалости я не испытал. Только отчаянное желание жить.
Задумчиво постояв у ели, медведь поднялся на задние лапы, опершись передними на ствол.
Я почувствовал, как качнулась ель, когда лапы коснулись ствола.
Правая рука, без какой-либо команды от мозга, судорожно обхватила и попыталась выломать толстый и острый обломок сука, торчавший из ствола, чуть ниже того места, где я примостился.
- Если попытается полезть, надо ударить его по носу, пока лапы заняты. Убить не убью, но это будет отсрочка от неминуемой гибели, если ему удастся стащить меня вниз.
Гризли заворчал. Не грозно, скорее, жалобно. Его глаза, умоляюще сверлили меня.
- Будь паинькой, не заставляй старика лезть за тобой, слезай сам, - словно говорили они.
Правая рука удвоила активность по выламыванию острого сука.
Поиграв со мной в гляделки, и поняв, что я предпочитаю сидеть наверху, медведь тяжело опустился на все четыре лапы.