Я перевел дух.
Медведь неуверенно бродил внизу. Я решил глянуть, как дела у Дороти.
Увиденное мне совсем не понравилось. На смену остекленевшему взгляду, лишенному даже проблеска мысли, которым она таращилась на гризли, подступала паническая истерия. Губы полуоткрытого рта на неподвижном, замершем как маска лице, дрогнули.
Я корчил рожи, умоляя ее сохранять молчание. Но она смотрела только на неуклюжую тушу, копошащуюся на поляне.
Когда медведь, бродивший по поляне, сделал шаг в сторону ее дерева, я буквально почувствовал, как воздух вырывается из ее могучих легких, наполняя воздух пронзительным визгом.
В тот же миг, ее визг слился с оглушительным ревом зверя.
Словно обезумев, гризли бросился на ствол сосны. Налетел на наго, раз, другой. Злобно зарычал, мотая головой, разбрызгивая слюну.
Затем снова всей массой налетел на толстый ствол сосны.
Толстое дерево качалось, под напором разъяренного гризли. Куда только подевалась его неуклюжесть и медлительность.
Он стал вихрем. Вихрем шерсти, комьев земли, камней и щепок, зубов и когтей.
Он то наскакивал на дерево, на котором не прекращала орать Гэйбл, то остервенело рвал когтями землю и грыз корни сосны, вырывая огромные куски древесины, своими пожелтевшими от старости клыками.
Неожиданно дерево дрогнуло. Накренилось. Разрытый медвежьими когтями склон оврага просел. Медведь, казалось, не замечал этого. Он все также яростно атаковал сосну.
Миг. И со страшным скрипом и треском, сосна завалилась. Визг смолк.
Нет. Она не мучилась. Я видел.
Я видел, как разжались ее посеревшие пальцы, когда дерево стало падать, круша и подминая под себя молодую поросль. Как темное тело скользнуло вниз. Я слышал характерный звук, разбившегося об асфальт арбуза, когда ее голова, отыскав каменный валун среди молодой травы, соприкоснулась с ним.
Все замерло.
Медведь, отскочивший от падающего ствола, растерял свою ярость. Медленно, лениво обошел упавший ствол. Деловито обнюхал тело. Лизнул тонкую струйку крови, пробивавшуюся из-под черных курчавых волос. Толкнул лапой тело. Перевернул, подцепив когтями. Снова принюхался, задрав морду.
Тишина и покой леса, казалось, окутали поляну. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны, молодая зеленая трава. Тихое журчание ручья.
Лишь неестественно вывернутое тело нарушало гармонию идиллической картинки.
Что-то в воздухе насторожило медведя.
Он коротко рыкнул, ухватил зубами толстое бедро и неуклюже побрел в кусты, таща между лап тело Дороти.
Не знаю, долго ли я просидел на дереве, приходя в себя после случившегося.
Когда я смог разжать сведенные судорогой конечности, то наполовину сполз, наполовину свалился на поляну, ободрав руки и поцарапав лицо.
Еще минут десять я просто сидел под деревом, таращась на бегущую в ручье воду. Затем я смог подняться.
Только сейчас меня настигла мысль, что было бы, если бы на наши крики сюда примчались бы остальные. Это была бы бойня. Волна облегчения от того, что этого не произошло, на секунду вытеснила мысли о смерти Дороти. По мере того, как я шел вниз по оврагу к реке, образ смеющейся негритянки, вновь завладел моими мыслями.
Кто виноват и что делать.
Едва я кубарем скатился по глинистой промоине в крутом обрыве, ко мне бросились сидящие у костра фигуры.
- Что случилось? Как ты? Что с тобой? Где Дороти? - обрушился на меня град вопросов.
Последний вопрос вывел меня из ступора.
- Где Дороти? ГДЕ ДОРОТИ???
Хуже всего было то, что этот вопрос задал Фостер.
Среднего роста, заурядного телосложения, я никогда не пытался решать свои проблемы кулаками. Но сейчас, глядя в эти голубые, искренне удивленные и непонимающие глаза, во мне что-то оборвалось.
Он был на полголовы выше. Широкоплечий. С могучими бицепсами, на которые еще с Анкориджа засматривалась Миллер.
Я бросился на него, как гризли минутами или часами ранее бросился на ствол той злополучной сосны.
Фостер упал. Я почувствовал, как мой кулак врезается в его лицо. Раз. Еще раз. Еще и еще.