Поразмыслив над возможными причинами тихого девичьего междусобойчика, я сообразил, в чем дело. Минутой позже, когда лицо Фостера стремительно залилось краской, я понял, что дошло и до него.
- Надо бы остановиться, - сказал немец. - Все равно уже скоро вечер.
Разбили лагерь.
- Я где-то читал, - начал издалека немец, - что медведи, вроде как чувствуют женщин, в критические дни. Поэтому в старину женщинам даже запрещали ходить в лес во время месячных.
- От нас и так разит за версту, - ответил я. - Нам бы не помешало помыться, да и костюмы тоже следует прополоскать в реке, пока у нас под ними чего-нибудь не завелось.
Шутка ли. Столько дней носить гидрокостюм, снимая его лишь на время дневного перехода. И то только тогда, когда светит солнце и достаточно тепло, чтобы хватало легкой штормовки и штанов из того же материала.
- Мы могли бы устроить баню, - неуверенно сказал я.
- Чего? - уставился на меня Фостер.
- Ну, чтобы помыться, - пояснил я. - Построим шалаш на берегу. Разведем в нем огонь. Нагреем камни. Устроим что-то вроде сауны с паром. Да и в реке можно будет искупаться и сразу согреться.
Даже Милман и Стефани поддержали мою идею.
Соорудив на берегу большой шалаш рядом с небольшой заводью, разожгли костер. Нагрели камни.
- Возьмите вот это - протянул я Минь большой веник из березовых веток, с едва распустившейся листвой.
- Зачем это? - поинтересовалась Стэфи.
- Ну... - задумался я, не зная, как объяснить, почему в бане, следует бить себя веником, - это вместо мыла, скраб для тела, чтобы очиститься, - пояснил я, показав на себе, как использовать веник. - Надо смочить его в воде, а потом шлепать.
- Понятно, - недоверчиво сказала Стефани, но веник все же взяла.
Мы с парнями отошли за кусты, росшие метрах в двадцати, дальше по берегу, чтобы не смущать девушек, и запалили еще один костерок.
Вскоре послышались шлепки, а затем короткий визг и два всплеска. Фостер вскочил.
Я успокаивающе дернул его за руку вниз.
- Думаю, они сами поняли главный принцип бани, - пояснил я.
- Ааа... - протянул он.
Получасом позже, к костру подошли девушки, стряхивая капавшую с мокрых волос воду и неся в руках, вывернутые наизнанку мокрые гидрокостюмы.
- Смена караула, - сказал я. - Пошли, парни.
Вечерело. Я досушивал свой гидрокостюм, ежась от ледяного ветерка, пробиравшегося к телу сквозь тонкую ткань. Невыразимое чувство чистоты, расслабляло тело, заставляя невольно улыбаться.
- Вот таким ты мне нравишься гораздо больше, - ухмыльнулся Фостер, посмотрев на меня, - А то вы, русские, всегда выглядите так, словно у вас только что померла любимая тетушка-миллионерша, не оставив вам ни цента в наследство.
- Извини, но у нас считается, как перевести-то... в общем, беспричинный смех - это один из признаков слабоумия, - вышел я из положения.
- Тогда понятно, - развеселился Марк, - А то когда человек рядом с тобой, все время сохраняет такое грозное выражение лица, невольно начинаешь думать, а не маньяк ли перед тобой.
Мы рассмеялись.
- Да все русские маньяки, мне еще дедушка об этом говорил, - высказался Ханс, продолжая смеяться.
- Да фигня все это, - сказал я, отсмеявшись, - вот азиаты, это да. Никогда не поймешь, что у них на уме. Как там его... Американцы улыбаются, когда им хорошо и плачут, когда плохо. Русские смеются над бедой и плачут на радостях. И только азиаты улыбаются и улыбаются.
Мы невольно посмотрели на Минь и вновь расхохотались.
Вечер подходил к концу. Темнело. Над чернеющими кронами сосен, в бесконечной черноте пространства, загорались звезды. Впрочем, чернота была не такой уж и черной, учитывая близость к лету и полярному кругу.
Король умер, да здравствует король.
День был теплым. Вымытые, отдохнувшие и даже относительно сытые, мы топали по берегу реки. Долина расширилась. Временами полоски земли, заросшие травой, подходили прямо к берегу, сменяя гальку.
Идти по таким местам было тяжело. Черная вязкая грязь комьями налипала на ботинки, а в тех местах, где в реку впадали ручейки, образовывались целые болота, которые приходилось обходить, забирая в гору.