— Мой подарок тебе. Можешь сегодня ночью мечтать о будущем, Северус.
Северус взял его. Часть его хотела бросить растение директору в лицо. Другая часть хотела положить его под подушку и надеяться на жизнь, в которой он перестанет того разочаровывать.
Мужчина задержался на крыльце, пока все входили в дом. Лист папоротника и фиалка весили в его руке больше, чем это было возможно физически.
— Ещё я взял вам лилию.
Отвлекшись, он посмотрел на мальчика. Из кармана тот вытащил два зеленых стебля, на каждом из которых было по три цветка, маленьких и белых, как молочные зубы*. Немного смятые, они лежали на ладони Гарри, блестя от пота.
— Я думаю, что это лучшая защита, если она вам нужна, — объяснил он. — Примерно так работает естественная магия, а раз цветы растут из земли, а в земле вокруг много магии, я думаю, это должно сработать, правда? Я знаю, что Лини сказала, что они ядовиты, и мне не следует их брать, но иногда нужно причинить кому-то боль, чтобы защитить себя, верно?
Он ухмыльнулся своей маленькой шутке. Северус попытался улыбнуться в ответ.
— Хм, в общем, вы можете выбрать одну. Другая для меня. Я имею в виду, если хотите.
Он хотел. Он взял тот, который был немного больше изуродован мальчиком, и сжал его в кулаке в знак признательности. Гарри улыбнулся и сделал то же самое с другим цветком, как будто это был их маленький секрет. Как будто Северус не играл в чужой песочнице.
В ту ночь он не поднялся к себе, как обычно.
Звон кружек раздавался в комнате, освещаемой камином и лунным светом, льющимся из окон, глупо распахнутых, словно своими объятиями приветствовали холод: это были владения здешних хозяек, уголок уединения среди суматохи и рутины. Они привыкли делить одиночество на двоих. Каждую ночь их голоса, интимные и небрежные, поднимались по лестнице и проникали в комнату Северуса, пока он читал. Женщины явно наслаждались этими мгновениями покоя. Только сегодня Северус не мог вынести мысли об одиночестве.
Лини растянулась на диване в ожидании его ухода, необычайно расслабленная. Сам он не сводил глаз с огня, слишком недовольный этой слабостью, чтобы выразить словами.
Кауко поняла первой. Что-то в ее лице дернулось, а потом она ухмыльнулась, сбросила ноги Лини со своих колен и суетливо побежала через комнату.
— Сегодня ночью, — загадочно сказала она, открывая стеклянный шкафчик в углу. Северус мельком увидел бутылку темного ликера и три рюмки. — Особенный случай, хотя обычно мы приберегаем выпивку на зиму.
— Какой? — искренне спросила Лини, прежде чем Северус успел произнести то же самое, только с примесью сарказма.
— Сегодня Северус расскажет нам свою трагическую историю.
— Я расскажу?
— Заметьте, — Кауко налила напиток Лини и, не глядя, сунула его ей в руку, — Он не утверждает, что у него нет трагической истории, только то, что он не хочет нам рассказывать.
— Но он это сделает, — сказала Лини с абсолютной убежденностью.
— О, он расскажет, — она зависла над выпивкой Северуса в нескольких дюймах от его лица. — В тот момент, когда он примет напиток, он обречен рассказать об этом.
Он некоторое время смотрел на нее. Затем, не прерывая зрительного контакта, выпил.
Выпил залпом, от сладкого жжения в горле пересохло. Лини закричала с совершенно неправильной интонацией, как плохая актриса. Кауко присоединилась к воплю, уголки его рта дернулись.
— Родители мальчика, — сказал он, — Я презирал его отца, но любил его мать.
— Клише, — кивнула Лини, — но мне это нравится.
Кауко фыркнула.
Он закатал рукав рубашки, чтобы напомнить им о том, что они уже знали.
— Она была магглорожденной. Я предоставил Темному Лорду информацию, которая в итоге привела к ее убийству. Отец мальчика умер тоже. Пытался уберечь. Не вышло.
— Меньше клише, — похвалила Лини.
— Ты был влюблен в нее и все равно стал пожирателем? —Кауко нахмурилась, — Что это за логика?
— Это не было связано между собой, — с горечью сказал Северус, — Не считая наших споров по этому поводу.
— Мрак.
— Сколько тебе было лет, когда она умерла? — спросила Кауко.
— Двадцать один.
Она свистнула.
— Совсем ребенок. Мне жаль.
Он кивнул, горло сжалось. Это было правдой, не так ли? Она тоже была ребёнком. У нее никогда не было возможности как следует повзрослеть. И ему пришлось сделать это без нее.
Какое-то время он не думал о ней, как следует . Думать об этом сейчас было потрясением для сердца, неразбавленные эмоции настигли его внезапно: все равно, что снова увидеть ее после больничного, после уик-энда, после продолжительной ссоры.
Самое долгое время, которое он прожил без нее до того ужасного Хэллоуина, было два года. Он, конечно, знал, что все еще любит ее: это повлияло на его выбор, заставило его на коленях просить Альбуса о помощи, это заставило его пройти через те ужасные месяцы обучения окклюменции и растущее безумие Темного Лорда. Но когда он, наконец, вышел на свое первое собрание Ордена, слишком тощий и иссохший от боли и застывшего страха, и когда он увидел ее там — он понял, что совершенно забыл , как сильно …
Это было воспоминание, к которому он редко возвращался. Оно никогда не приносило ему никакого утешения. Но алкоголь притупил его края, и ему вдруг захотелось почувствовать боль.
Они сидели по разные стороны длинного стола. Альбус заговорил первым. Тогда Северус боялся его, поэтому пытался слушать. Кто-то еще заговорил. Завязалась дискуссия. Северус ничего этого не слышал. Ее волосы были длиннее. Родинка под левым ухом. Подергивание ее брови. Ее зубы. Линия шеи. Теперь она заговорила:
— Да, я согласна, — сказала она, и Северус кивал, понятия не имея, с чем они соглашались.
Впервые с тех пор, как он сел, она взглянула на него, и их глаза встретились — они вдвоем беспомощно улыбнулись друг другу. Ее губа была в ранках от бесконечных покусываний, запястная кость торчала из-под кожи. Девушка подперла подбородок рукой, что-то темное и отчаянное теперь было в ее глазах, — и она глотала смех, отводя взгляд то в сторону, то назад к нему, не в силах перестать, и так они смотрели друг на друга в течение всей встречи: веселые, меланхоличные, расстроенные, нетерпеливые. Два года изменили все и ничего не значили.
Когда собрание закончилось, он задержался у двери, сердце бешено колотилось о ребра. Он не мог позволить ей сбежать.
Она не пыталась, хотя ее шаг был неуверенным.
— Привет, — голова была склонена набок. Прядь волос убрана за ухо.
— Привет, — беспомощно повторил он.
— Ты похож на одного из тех африканских детей на листовках о голоде в мире.
— Да.
Каждый раз, когда она встречалась с ним взглядом, ему казалось, что нечто острое пронзает его легкие; все это время он только притворялся, что дышит.
Она рассмеялась. Это было болезненно, а Северус только усугублял ситуацию.
— Я не могу об этом говорить, — сказала она, не объясняя контекста. Он не нуждался в этом. — Я не могу… вообще не могу обсуждать это.
— Как дела? — вместо этого спросил он, отчаянно пытаясь удержать ее на месте.
— Ужасно, — фыркнула она, — Жизненной силы нет , лихорадка, спина болит, мочевой пузырь при родах сморщился. У Гарри режутся зубки. Джеймс остался с ним сегодня, слава Богу. Мы меняемся, так что каждый из нас выходит из дома примерно раз в месяц: разве это не здорово? Если Сам-Знаешь-Кто все равно убьет нас всех, я очень расстроюсь, что зря упустила столько хороших дней.
— Не надо, — предупредил он хриплым голосом.
— Да пошел ты, — сказала она, — Я могу шутить об этом сколько угодно.
Лицо Северуса скривилось в карикатурной улыбке. Старое, знакомое нетерпение поднялось на поверхность. Он увидел в ее глазах, что она это заметила, и нашла это забавным.
— Боже, это странно, — пожаловалась она.
— Не так странно, как Лили Эванс, ставшая матерью в двадцать лет, — ответил он. — Клянусь Мерлином, Лили, какого черта?