Когда он явился в крепость за лопатами, его поймал за руку стражник. Долго, с сомнением расспрашивал подробности, но затем, покачав головой отпустил.
Второй ошибкой было идти к вождю вместе со спутниками.
Дорогу им преградил тот же стражник. Имя Шакха не было названо, но... Кто откажется в своём уме от чести увидеть самого вождя и поговорить с ним? Одного этого факта хватило бы получить немало уважения в таверне. Может, теперь его не станут чураться, а действительно примут за своего?
В действительности вокруг него возникла ещё большая пустота. Все видели, как спутников увела стража. Все видели, как они вернулись от вождя. Но что им сказали? Этого никто не знал. Может, теперь Шакх вообще отброс общества? Может его там осудили и скоро продадут в рабство? Как отнесутся к тому, кто сказал будущему рабу слова приветствия? Подал руку? Не будут ли плевать в спину? Не станет ли он следующим на продажу?
После объявления приговора Шакх вообще не знал, как себя вести. Между орком и его спутниками ощутимо выросла стена. Шакх шёл позади спутников и думал. Получается, он их предал? Если их выселили, а его возвысили, то какой ценой? И что теперь делать? Как ему, предателю, подойти теперь к каджиту и узнать, как быть дальше?
Он не решился окликнуть кота. Не решился и сесть в таверне рядом, показать, что он не предатель, он свой... Вместе этого он сел с орками. А они, глянув, молча освободили стол.
Була так же молча, с кривой ухмылкой плюхнула ему на стол миску с похлебкой. Не улыбнулась, не обмолвилась словом. Бросила похлебку, ложку, два куска хлеба и ушла.
На душе было горько. Горько и одиноко, как никогда. Давясь едой, он молча наблюдал, как вполголоса что-то говорят спутники. Как они, доев, ушли, не глянув в его сторону. Как будто он пустое место!
Доев, и, вытерев, по привычке, миску куском хлеба, Шакх все-таки решил, что нужно с ними поговорить. Куда они могли пойти? Скорей всего или в палатку к каджиту, или в палатку к бретонцу. На улице слишком много ушей. А на берег, после обвинений в выслеживании места для высадки, они вряд ли пойдут. Поразмыслив он поднялся, сухо кивнул Буле и вышел на улицу.
Под пологом шкуры, закрывавшей вход в палатку бретонца, пробивался свет. Подойдя ближе, орк услышал неясные голоса двух мужчин. Он уже собирался откинуть полог, но оторопел от резкого шипения каджита:
- Но попались он мне сейчас! Уши бы отгрыз!
Рука замерла. Орк попятился и отступил в тень.
Может, плюнуть на все и стать как все? Забыть Булу... Забыть свои мечты. Стать горняком, с почетом носить кирку, устало возвращаясь домой... По выходным в таверне с другими орками по - взрослому, степенно обсуждать за кружкой эля, сколько добыли за эти смены руды и сколько может с неё выйти металла?
Или взять пример с матери и пойти в кузнецы? Ковать броню и мечи, важно показывать готовые вещи заказчикам, украшать их орочьими узорами?
Или вообще уйти в наёмники, как отец? В иных землях заслужить меч и право зваться славным орком, вернуться в ореоле уважения и спокойно жить с семьёй в какой-нибудь орочьей крепости, состоя на службе у вождя?
Ноги сами собой понесли к дому. Но, чем ближе он подходил, тем нерешительней был шаг.
Мать о чем-то привычно ругалась с отцом. Отец что-то глухо отвечал, распаляя мать ещё больше. Шакх прислушался:
- Ну попадись он мне! Пусть только явится домой! Уж я ему устрою! Мало я била его в детстве! Возьму багор – и выбью всю дурь с его головы! Ввврах! - ругалась мать.
Слезы навернулись на глаза. Сразу вспомнились все обиды. Мать не ругала. Она сразу била. Била так, что потом по нескольку дней болели бока. Отец не бил. Он однажды сказал, что боится бить, потому, что если он ударит - Шакх умрет. У отца рука была тяжёлая... Шакх ему верил.
Нет. Дома его тоже не ждут...
Что же делать?
Молодой орк сгорбился и побрел к себе в палатку. Хотя бы на время у него есть свой угол. Ещё два дня, которые оплатил каджит.
* * *