Вера затихла. Ей будто кто-то подсказал, что именно сейчас должны прозвучать какие-то особенные, значительные слова.
— Вера, — сказал он, — помнишь прошлогоднее лето… после вечеринки у Гербина? — Она кивнула. — А спрашивал тебя о чем, помнишь?
— Помню, Тим, — почти шепотом промолвила она. — Ты спросил: буду ли я ждать?.. Я каждый день ждала — тебя и твоих писем.
— Когда я сегодня заглянул вперед, в конец лета, и представил нашу встречу, то ясно услышал свой голос. Кроме обычных слов, принятых говорить при встрече, я скажу тебе еще и такие слова: Вера, ты согласна, чтобы мы с тобой всю жизнь были рядом? А может, по-другому скажу, короче и определеннее…
Бурный наплыв радости опалил ей и без того подрумяненные морозцем щеки. Хотела немедленно, хотя бы двумя-тремя словами, ответить (нельзя же в такую минуту отмалчиваться!), но горло перехватило что-то горячее, и она испугалась: «Только этого и недоставало — разреветься». И, не владея больше собой, торопливо отступила к дверям подъезда. Но Тимур не дал ей убежать. Он вовремя схватил ее за локти, привлек к себе и осторожными губами коснулся сначала пылающих щек, а потом встретил подрагивающие, все еще хранившие привкус недавней карамельки губы…
В январе последние дни отпуска замелькали особенно быстро. И дома, делясь впечатлениями дня, он теперь все чаще и чаще приговаривал «мы с Верой». или «нам с Верой»: «Сегодня смотрели забавную пьеску, и мы с Верой от души смеялись…», «После вечеринки у Степана нам с Верой захотелось покататься на коньках, и мы всю компанию потянули на каток…».
Екатерина Давыдовна, слушая Тимура, грустновато улыбалась и, если присутствовала Таня, многозначительно переглядывалась с ней: «Слышишь? Теперь он говорит не мы с Юрой… или с Левой, а совсем иначе… Твой брат, Танюша, влюбился…»
В один из последних отпускных вечеров Ворошилов долго засиделся с Тимуром в своем кабинете. Уведомленный об увлечении воспитанника, он не смутил его неосторожным вопросом. Он спрашивал о другом. Маршала интересовало все, что касалось системы обучения летному мастерству будущих пилотов-истребителей. Тимур пони мал, что Климент Ефремович мог бы с большим успехом обо всем этом переговорить в ином месте с действительно опытными качинцами, но опекуна интересовало именно его, курсанта, мнение об истребительной авиации. Другими словами, нарком обороны хотел знать, как относятся к быстролетным машинам молодые люди — те, кому в будущем предстоит не только летать на них, но и, досконально овладев ими, побеждать на земле и в воздухе сильного врага.
Вооружившись очками, Климент Ефремович развернул «Красную звезду».
— На днях опубликован, — щелкнул ногтем по странице, — интересный материал.
— «Самолетостроение за рубежом», — выхватил жирную строчку заголовка статьи Тимур.
— Не читал?
— Нет, этот номер «Звездочки» не видел… Я больше сводками военных действий интересуюсь. Читал, например, сообщение из Лондона, как сразу же после нового года английская авиация совершила налет на Берлин и в столице Германии возникли большие пожары. И далее — дословно помню — такое сообщение: «Все английские самолеты, участвовавшие в этом налете, благополучно возвратились на свои базы». Просто не верится! Где ж была германская истребительная авиация? Или она…
Ворошилов предупредительно поводил из стороны в сторону пальцем:
— Не спеши с выводами. Немецкие истребители не дремлют. Послушай, о чем пишет автор этой статьи: «Как показал опыт применения авиации в современной войне, важнейшими качествами боевого самолета являются: скорость, дальность, вооружение, маневренность, высота полета и живучесть… Более или менее установленной схемой самолета оказался моноплан с облагороженной динамической формой фюзеляжа и контуров кабины пилота, с убирающимися в полете шасси и колесом костыля, с радиаторами, дающими весьма малое сопротивление, и реактивными выхлопными патрубками и винтами изменяемого в полете шага… Комплексное использование всех этих усовершенствований и улучшений на сухопутном самолете «Хейнкель-112» позволило в марте 1939 года достигнуть скорости полета 746 км в час, а через месяц на другом сухопутном самолете «Мессершмитт 109-Р» с мотором мощностью 2000–2200 л. с. был поставлен новый рекорд скорости 755,2 км в час». — Ворошилов снял очки и положил их на газету. — «Мессершмитт» — вот он самый вероятный соперник наших «ястребков». Семьсот пятьдесят пять километров в час! Уму непостижимо!
— Догоним! А о новом «миге» и говорить нечего. Если б вы видели, Климент Ефремович, какой на нем сложнейший пилотаж выполнял Супрун!
Ворошилов пригасил пробившуюся было улыбку: кому-кому, а ему не раз и не два приходилось видеть в воздухе и знаменитого Супруна, и других не менее знаменитых мастеров воздушного боя. Но в их ли только мастерстве дело?..
— Твоими б устами да мед пить! Впрочем… к сожалению, не всегда желаемое бывает действительным, — задумчиво промолвил Климент Ефремович, вспоминая, как в испанских воздушных боях наш верткий «ястребок», уступая «мессершмитту» в скорости, все же дотягивался до него — маневренность выручала. Что же касается «мига», а в равной мере и «яка», о котором Тимур еще и не подозревает, то вся надежда на них…
Тимур пытливо смотрел в озабоченное лицо Климента Ефремовича, ожидая пояснения последних слов, но Ворошилов, отложив карандаш, которым отчеркнул цитату, снова зашуршал газетой:
— Советую следить за всеми статьями об авиации, особенно истребительной. Без повседневной информации о состоянии авиационных дел в армиях мира нельзя считать себя всесторонне подготовленным к встрече с воздушным врагом… — И повторил вслух то, о чем только что подумал: — И новых встреч с ними не избежать…
Краткосрочный отпуск окончился, и на следующий день Тимур и Степан, как в прошлом году, вдвоем уехали в Крым.
Качинская зима капризна, как старая дева, — то занудливо злится, то слезы льет ручьем. Ни дня солнечной улыбки. Особенно январь неприятен — промозглые ветры, холодные дожди с мокрым снегом превращают семь аэродромов школы с твердой, с виду почти каменистой, почвой в топкое месиво. На весь месяц полеты закрывались, и курсанты налегали на теорию, попутно готовя технику к весне.
Именно в этот период январских ветров и дождей группе Коршунова взамен У-2 выделили очередной программный самолет — «уточку», как здесь любовно называли моноплан УТ-2. Техник и механик, казалось, до последней клепочки выверили и вылизали его и доложили инструктору, что самолет готов к полетам.
К этому времени вернулись отпускники. Одними из первых приехали Тимур и Степан. Выпрыгнув из автобуса на сырую гальку, они даже притопнули от радости, а Тимур широко развел плечи, всей грудью вдохнул влажный воздух и подумал вслух:.
— Соскучился… Здравствуй, Кача!
Сзади басовитым эхом отозвалось:
— Здр-р-ра… Тимур Фрунзе и Степан Микоян!
— О, Семен Рыжов! — тоже назвал по имени и фамилии старшину смежной группы Тимур. — Давно вернулся?
— Вчера. Вот хожу как пришибленный.
— Чего так? — поинтересовался Степан.
— Чего? Скоро сами узнаете.
— А все-таки?
— Новость: нашим отрядом теперь командует другой капитан.
— Как другой? — в один голос спросили друзья.
— Капитан Голубев.
Тимур вспомнил: Голубев — плечистый, низкорослый летчик — славится в школе крутым характером, курсанты его побаивались.
— А инструктора? — обеспокоился Степан.
— Вашего оставили, однако держитесь — даст нам этот Голубев прикурить, — постращал Рыжов.
Тимур развеселился:
— А мы некурящие! К тому же Голубев нашей группе не страшен: у нас есть свой Коршунов!
— Еще закурите! А ваш лейтенант Коршунов будет стоять перед капитаном Голубевым по стойке «смирно», как штык. Да и вы тоже.
На том и расстались. А вскоре пришлось задуматься над словами Рыжова: как в воду глядел он. В первое же учебное утро, когда Тимур в казарме построил свою группу на физзарядку, неизвестно откуда вывернулся новый командир отряда капитан Голубев.