Умолк, однако продолжал мысленно сокрушаться? «Эх, Тимур, Тимур, и начал учебу с коников — скачки, слышал, на аэродроме устроил, — и кончаешь школу с выкрутасами— воздушную джигитовку учинил!»
— Что ему взбрело в голову, спрашиваете? Хотите, отвечу? Это я виноват.
Анистратов с сомнением взглянул на полковника:
— Вы?
— Был накануне такой грех. Зашел в курсантскую курилку и обмолвился, что «школьных асов» после переучивания на «яке» ожидает незамедлительное назначение в боевые московские авиачасти. Вот ваши «асы» и стараются. Так что, капитан, придется наказание курсанту Фрунзе свести до минимума. И знаете почему? — Анистратов насупился. А инспектор ударил правым указательным пальцем по левому мизинцу, загнул его: — Во-первых, в вашем задании не была определена высота…
— Высота? Известно всем, какая высота! А выполнение недозволенных фигур в пилотаже по кругу?!
— Во-вторых, — рядом с мизинцем улегся безымянный, — в выводах инспекции я отмечу, что курсант Фрунзе уже сегодня зрелый летчик. А посему… — загнув средний палец, потряс всей кистью и по-приятельски подмигнул, — победителей не судят… Кстати, как он стреляет?
— Метко стреляет. Сам проверял ого… Однако насчет зрелости и прочего — ваша воля, отмечайте. Что же касается незамедлительного назначения, то смею заметить: их группа и так на днях выпускается. Вся. Так что, извините, более незамедлительно никак не получится.
Тем временем на гарнизонной гауптвахте состоялась неожиданная встреча Тимура с дежурным по краснокутскому авиагородку. Увидев его, Тимур смутился: дежурным оказался физрук Федоренко. Просматривая записку об арестовании, тот даже вскрикнул:
— Как же так?! Ведь у вас вот-вот выпуск!
Пряча смущение за шутливую интонацию, Тимур ответил:
— Сложный вопрос… А вообще-то рискнул на такой тактический ход, чтоб инспекция в лице ее главы учла наши возможности.
— Ваш тактический ход может лично для вас обернуться не лучшим образом. А пока… — Федоренко пошуршал запиской, — обернулся пятнадцатью сутками. — И вдруг недоуменно подумал: «Пятнадцатью? Их же группу раньше… буквально на днях должны выпустить!»
— Многовато, конечно, — поморщился Тимур.
— Что же, будет достаточно времени подумать: правилен ли был ваш «тактический ход»?
Но думать Тимуру долго не пришлось. На тощем соломенном матраце он проспал всего лишь одну ночь, а утром по случаю досрочно организованных выпускных испытаний ему вышла «амнистия».
В бараке первой эскадрильи ни души. Только дневальный Володя Микоян радостно поприветствовал и шутливо отрапортовал:
— G благополучным возвращением! И смею доложить: все курсанты на аэродроме. Инспекция во главе с полковником шурует во всю. — Намекающе прикрыл один глаз: — А ваша группа сдает наставление по производству полетов. Между прочим, как у тебя с этой дисциплинкой?
Тимур понял намек: поправил на его ремне лакированный футляр с плоским штыком — обязательный атрибут дневального — и пошел к выходу, бросив через плечо:
— С наставлением полный порядок — знаю, как дважды два. И тебе советую почаще заглядывать в ту полезную книжицу.
— Книжица — теория! — крикнул вдогонку Володя. — А как у тебя на практике?
— А это — какими глазами смотреть, — отворив дверь, приостановился Тимур. — Смотри на вещи просто, как учил твой великий тезка Маяковский… И с прицелом! — Дверь с треском захлопнулась.
У одного из бараков учебного корпуса в курилке дымили курсанты.
«Перерыв, что ли? — прикинул время Тимур и еще издали приметил, что никого из его группы в курилке нет. — Наверняка штудируют наставление». Многих других курсантов узнал — Рыжов, Крапивин, Безродных, Козлов… Рядом с Козловым понуро сидел незнакомый парень — то ли курсант, то ли красноармеец. Хотел проскочить мимо — скорее б в класс! — но его окликнул Крапивин:
— Тимур! А у нас тут слушок прошел, что ты на губе отсиживаешься!
Замедлив шаги, свернул в курилку, от предложенной Рыжовым папиросы отказался.
— Насчет губы не будем вдаваться в подробности… Скажите лучше: как сдается внеполетная подготовка?
— Хотя и с высоким напряжением, но мы-то ее все же сдаем, — пробасил Рыжов, — а вот он, глядя на нас, страдает.
Понурый парень в ношеной гимнастерке с новыми, сплошными петлицами так глубоко затянулся, что, поперхнувшись, закашлялся. Безродных перехватил взгляд Тимура и пояснил:
— Только что спорол курсантские петлицы и, как таковые, нашил бойцовские.
— В моей группе был, — добавил Козлов. — На днях из госпиталя прибыл. Может, слыхал, перед самой войной на Каче стряслось ЧП на парашютных прыжках? С ним.
«Так это ж Ткаченко!» И Тимур живо припомнил тот день: пилотаж на серебристом «ястребке» генерала Туржанского и омраченную радость незабываемого полета.
Ткаченко засмущался. Словно оправдываясь, сказал:
— Сначала лежал в севастопольском госпитале, а попер фриц — в саратовский перевели. Вот там-то, в Саратове, и списали меня из летного состава подчистую.
— Увольняют в запас, что ли?
— Да что ты! В такое время — и в запас! Обратно в школу направили. — И как-то виновато улыбнулся: — На должность укладчика парашютов.
Козлов ободрил приятеля:
— А что? Ответственная должность!
А Ткаченко в сердцах шмякнул окурок в закопанную по верхний обруч бочку с водой:
— А я чувствую… понимаешь, чувствую, что смогу летать, и это не помешает мне.
Тимур сочувственно поглядывал на бледнощекого, чудом вырвавшегося из могилы парня. Захотелось как-то ободрить его, поддержать.
«А что, если…» Неожиданная мысль обострила желание помочь ему и он встал:
— Пройдемся малость. По-моему, мы что-то придумаем.
Козлов прицельно метнул в бочку недокуренную папиросу, попал в плавающий в центре окурок и поощрительно хлопнул приятеля по спине:
— Выгорит! Крой, Вася, и не унывай!
Курсанты оживленно зашумели, а Тимур и еще сильнее побледневший от волнения укладчик пошли в сторону учебного корпуса.
— Слушай внимательно. В школе работает инспекция ВВС, знаешь?
— Да, видел. Полковник даже в курсантскую курилку, говорят, заглядывал.
— Вот-вот! Именно к нему тебе и следует обратиться.
— К главному инспектору? — недоверчиво переспросил Ткаченко.
— К нему. Расскажи все как было, и вот так же страстно, как только что, заверь: летать, мол, смогу, а в профессии летчика вижу смысл своей жизни, тем более сейчас, когда надо беспощадно бить, громить, гнать назад врагов. Примерно так и скажи — и все будет в порядке.
Ткаченко заволновался, начал одергивать линялую гимнастерку, поправлять старенькую пилотку, словно немедленно собирался ринуться на поиски руководителя инспекции.
— Неужели войдет в положение?
— Уверен. Я о нем малость наслышан. Он наш, качинец, человек душевный и простой, любит авиацию и тех, кто влюблен в нее. Конечно же и в положение войдет, и поможет.
Ткаченко тонкими пальцами потирал подбородок, а потом решительно остановился и отчаянно махнул рукой:
— Была не была! Собственно, терять мне нечего. Обращусь.
Тимур протянул руку:
— Желаю удачи. И верю — будешь летать. А я, извини, спешу сдавать наставление по производству полетов, — и, поманив его пальцем, сообщил как нечто секретное: — На губе я и впрямь сидел. Сутки, Неприятная, скажу тебе, это штука — губа. Ну, до встречи в небе!
В тот же день в листке оценок успеваемости курсанта Фрунзе по внеполетной подготовке в графе «Наставление по производству полетов» появилась оценка. Прежде чем вписать ее, преподаватель с минуту размышлял, вспоминая, вероятно, рассказы-пересказы о «вопиющем нарушении» именно этого наставления и именно этим курсантом.
«Но как он нарушил! Сам Чкалов наверняка сграбастал бы его в свои медвежьи объятия и расцеловал за такое нарушение..» И перо твердо вывело: «Отлично».