Зимний рассвет еще не тронул широких окон, а они уже были на ногах. До завтрака спустились вниз, сели в черный приземистый лимузин и помчались по полутемным, пустынным улицам. В свете приглушенных синей бумагой фар дымилась густая поземка.
«В какое «важное» место мы едем и что это за «кое-что»? — размышлял Тимур, откинувшись на заднем сиденье. Допытываться не стал — не в правилах. — Раз Климент Ефремович не счел нужным уточнять, значит, так надо».
Свернули в неширокую, всхолмленную придорожными сугробами улицу и вскоре остановились у небольшого дома.
— Приехали, — сказал Ворошилов и, прихватив кожаную полевую сумку, вышел из машины.
Тимур — следом. Несмотря на ранний час, в доме не спали: из приоткрытой почему-то парадной двери просачивался свет. Впрочем, узкая вертикальная полоска света тут же исчезла — то ли лампу загасили, то ли притворили дверь.
— Здесь обычно принимают посетителей в иное время, ближе к полудню, но нам с тобой недосуг — сразу же после завтрака вылетаем в Москву. Вот и сделано исключение. Более того, как вижу, нас ждут.
«В Москву!» И тело, несколько расслабленное от езды в удобной машине, взбодрилось. Ворошилов осветил карманным фонариком табличку сбоку дверей, Тимур прочитал: «Музей Михаила Васильевича Фрунзе…»
Остатки утренней расслабленности окончательно улетучились. Ни стучать, ни звонить не пришлось: на звук подъехавшей машины быстро среагировали, и дверь распахнулась.
— Добро пожаловать, Климент Ефремович и Тимур Михайлович! — приветствовала ранних гостей из ярко освещенного коридора сухонькая старушка в архаическом, со шнурочком, пенсне.
Она провела ранних посетителей в первую комнату и, показав на вешалку-рогулю (наверняка специально поставленную в простенке), не без гордости предложила:
— Прошу… У нас всегда тепло.
И тотчас на рогульках по-домашнему разместились маршальская бекеша с седоватой папахой и лейтенантский реглан с дымчато-синей шапкой-ушанкой.
Женщина нерешительно спросила:
— Осмотр с экскурсоводом или… сами?
— Сами, сами! — поспешил предупредить ее Ворошилов и вынул из полевой сумки плотный бумажный сверток. — Мы долго не задержимся. Так что доверьте нам на полчаса ваши тихие, светлые и теплые комнаты.
Женщина, придержав пенсне, наклонила голову и неслышно вышла.
Медленно двинулись от планшета к планшету, от витрины к витрине. Тимур внимательно разглядывал снимки — все знакомые, словно он уже побывал здесь когда-то.
«А вот эту фотографию вижу впервые», — отметил он, всматриваясь в лица изображенных: отец с двумя товарищами по Петербургскому политехническому институту; стоит независимо, студенческая шинель нараспашку, руки в карманах, а на ногах великоватые, словно с чужой ноги, ботинки.
— Любопытный снимок, — сказал Ворошилов. — И знаешь чем? На нем твоему отцу столько, сколько тебе сейчас… Он здесь как бы твой ровесник.
— Да, в четвертом году снят.
— Именно с того времени и началась его славная биография большевика. И ты — его девятнадцатилетний ровесник — тоже начинаешь свою биографию славно — стал кадровым военным.
Пошли дальше, переходя из комнаты в комнату. Когда проходили мимо бюста Фрунзе, Климент Ефремович придержал Тимура:
— Постоим здесь немного. — Шурша бумагой, развернул сверток и с торжественной приподнятостью продолжал: — Лейтенант Фрунзе, один предмет, который я тебе сейчас вручу, был заготовлен мной в день твоего окончания авиашколы, другой — принадлежал твоему отцу, и сейчас по праву наследника ты его получишь. И то и другое я мог бы передать тебе еще вчера, но, думаю, ты поймешь, почему я это делаю здесь. — На ладонях, в развернутой бумаге, лежали пистолет в кобуре и самодельный кортик, в кожаном футляре, с цветной наборной ручкой. — Ты заслужил личное огнестрельное и холодное оружие. То и другое летчику-фронтовику крайне необходимо. — Вынув пистолет, Климент Ефремович провел пальцем по перламутровой накладке с дарственной гравировкой: «Летчику-истребителю Тимуру Фрунзе. К. Ворошилов. 4 сентября 1941 г.» — Это, — он протянул пистолет, — от меня, а это, — он протянул кортик, — от твоего отца.
Тимур побледнел от волнения:
— Благодарю, Климент Ефремович… — Взглянув на бюст, тихо произнес: — Спасибо, отец. — В горле пересохло, но он твердо выговорил: — Оружия… не посрамлю
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В Москву прилетели к полудню. Маршал и трое лейтенантов в летной форме с аэродрома к центру поехали по заснеженным улицам, хранящим суровые приметы прифронтового города: куски рельсов, сваренные ежами, холодные грани железобетонных надолб, штабеля мешков с песком у зеркальных витрин магазинов; во всех домах оконные стекла крест-накрест перечеркнуты бумажными полосками, а на архитектурных памятниках и стенах промышленных зданий камуфляжные пятна и разводы.
Подъезжая к Кремлю, трое друзей договорились долго не засиживаться на московских квартирах, чтобы успеть еще сегодня явиться в Управление кадров ВВС.
— К четырем ноль-ноль — у кадровиков, — предложил Степан.
— В шестнадцать, — поправил Владимир.
— Договорились! — согласился Тимур.
И разошлись.
Тимур знал, что Климент Ефремович, не заходя домой, направился к Верховному Главнокомандующему. Хотел было незаметно прошмыгнуть в свою комнату, поставить чемодан и назад, но был перехвачен Лидией Ивановной.
— Батюшки-батюшки-батюшки — Тима!
И вынужден был стоически перенести налет восторженной скороговорки, из которой узнал, что Петя с женой в Челябинске делают танки, что Екатерина Давыдовна сейчас у них, а вообще-то теперь живет в Куйбышеве и что Таня обязательно будет к вечеру — приходит домой поздно «усталая-усталая-усталая»…
Поблагодарив за информацию — обо всем этом он уже знал, — Тимур поспешил в управление.
Пожилой густобровый полковник неторопливо прочитал предписание, сделал какую-то запись в прошнурованной книге и буднично сказал:
— Ждите сигнала.
Тимур, помолчав, решил уточнить:
— Простите, а где… ждать-то?
— Дома, разумеется. Рабочий день-то, можно считать, уже пошел к концу, — сказал полковник и без видимой причины переставил пресс-папье с одной стороны чернильного прибора на другую. Скупо улыбнувшись, добавил: — Долго ожидать не дадим.
И все же неприятное чувство подозрения помимо воли закралось в душу Тимура.
Тут подоспели и Степан с Владимиром. Полковник их тоже выслушал и так же неторопливо прочитал точно такие же, как у Тимура, предписания и повторил, что и им управление кадров не даст долго отдыхать. Тимур не выдержал и запальчиво ответил:
— Товарищ полковник, но мы приехали в Москву не отдыхать.
— Прилетели, — уточнил Владимир.
— И желали бы как можно скорее получить назначение в боевую авиачасть.
Полковник кашлянул в кулак и в конце сделанной записи для чего-то еще раз поставил точку. Подняв на Тимура и его друзей усталые глаза, пообещал:
— Ваше устное заявление примем к сведению.
Когда они вышли, Владимир заметил:
— Так он же — обратили внимание? — не выспался!
— Да, что-то такое есть в его глазах, — сказал Тимур.
— А может, он и совсем минувшую ночь не спал? — предположил Степан. — А мы его с фронта и с флангов атаковали.
Озадаченные, они вышли на улицу.
Валил густой снег, щедро наряжая в белые меха озабоченно снующих прохожих. Тимур предложил:
— Давайте завтра снова к нему явимся, только с утра?
Микоян и Ярославский согласились. Владимир, помолчав, сказал:
— Ну, на завтра договорились, а сегодня — кто куда?
— Есть два предложения. Первый вариант… — поднял мизинец Степан, — ввалиться к кому-нибудь всем вместе и ознаменовать… что именно — согласуем. Второй вариант… — показал большой палец, — ввалиться к кому-нибудь, но… самостоятельно.