Он жестоко завидовал тем, кому суждено долго жить.
Многое чего говорил. Он умел, когда хотел, обходиться с женщинами. Но ему уже недоставало восхитительной легкости самовыражения, он уже не мог говорить цветистых пышно-торжественных или жалостливых фраз. И его уже невозможно было расшевелить. В глазах его еще прятались сникшие желания, и в пугливой душе временами вздрагивала злость...
А Тина стояла на коленях у его постели такая мягкая, трогательная, и глядела на него так, словно старалась осмыслить и поверить, что видит его в последний раз. В ее глубоких искренних глазах была боль и какая-то бессмысленная, может, даже религиозная сила снисхождения… Прекрасное, астральное лицо… В нем и прощение, и прощание… Таких как она, наверное, больше нет в природе. Я стояла позади нее и тихо сглатывала волнение и… непонимание. Нет, я, конечно, жалела его, такого молодого, но ведь и Тину тоже. Вот такое было ее своеобразное счастье. Она говорила мне: «Жизнь – это приобретения и потери…» Видно, эти слова имели для нее более глубокий смысл, чем для многих ее подруг. Умела она, оставаясь самой собой, сопереживать другому, но не суждено ей было познать настоящее счастье.
«Инна говорит о том, что, видно, давно жгло ей язык, а может и сердце», – подумалось вдруг Лене.
– Ушел Гарик из жизни, ничего хорошего после себя не оставив. И все плохое кончилось, ушло вместе с ним. Наверное, в этом есть что-то символическое. Может, наказал-таки его Бог больнее некуда за то, что ломал он свою и губил чужие жизни… Поневоле уверуешь. Хотя, если подумать, кого винить: его ли, родителей, самого Всевышнего?..
Палец Инны автоматически взметнулся к потолку и вяло опустился на подушку.
– Ни за что ни про что, по своей собственной прихоти слишком рано отправился Гарик на тот свет. Не понять мне его. Самый что ни на есть глупец… Умирать молодым слишком страшно, а он сам торопился заглянуть в глаза бездне…
«Не путаешь ли ты причину и следствие? – подумалось Лене. – Сначала была болезнь, потом, наверное, дурь».
– Не проняла меня смерть Гарика, не могла я расстараться на слезы, злость на него забивала и задавливала все остальные чувства. Не жил, а немыслимо утрировал, истреблял свою жизнь. Такой дробненький, хиленький, а могуч был насчет загулов. И это при его-то сердце. Что тут скажешь: безвременная кончина – неизбежное следствие ненасытностью жизни. У меня сложилось впечатление, что он сам себя загнал в эту крайность, считая, что скорый конец его предрешен. Ему бы с Тиной начать во всех смыслах с нуля: и в духовном, и в физическом, и в моральном. Тина как могла, продляла срок его жизни, но она не Бог и даже не ангел-хранитель.
Мой знакомый двадцать лет продержался с таким же диагнозом, двух детей успел дорастить. Жил без раскачки, быстро, ни минуты не тратя напрасно. Спешил жить. Сделал необычайно много. У него была поразительная трудоспособность и желание жить. Суть его существования на земле – борьба, преодоление, за что Всевышний даровал ему счастье иметь «детей и на детей». У каждого своя правда?
О Гарике в одночасье все забыли. И это тоже так по-человечески, ведь он всем, кроме Тины, чуждым был, таким и остался. И все же задержался, отпечатался его несуразный облик в моем сердце, и лицо почему-то врезалось в память. А Тина с величайшим достоинством перенесла свою беду, свое горе.
«Инка всегда не прочь поделиться пикантными или грязными подробностями чужой жизни? Она иногда такое отмачивает! Считает, что это нас тонизирует? У меня нет оснований сомневаться в ее искренности, но личная жизнь этого молодого человека касается только его», – думала Жанна, всем своим видом пытаясь дать понять Инне, что ее совершенно не интересуют подробности жизни какого-то там Гарика.
– Не видя Тины, ты не можешь судить о глубине ее отчаяния. Обмякшая от трагедии, она оберегала память о Гарике, носила в себе боль, никому не докучая, и только просила не напоминать ей о нем, даже не заикаться. И я не трогала подругу, оставляла ей удовольствие жить среди воздушных замков и мечтаний. Надо же ей было как-то залечивать раны. Может, я и не права, но мне хотелось так думать о ней. Ой, не идут теоретические горькие истины на пользу людям. Всяк свои шишки набивает. Потому-то с веками мало меняется человеческая сущность. Отчего так глупо устроен мир?
– Как теперь выглядит Тина, я узнаю ее при встрече? – спросила Лена, чтобы остановить поток Инниных слов.
– Вся польза в бедра пошла. Колобок. А на мордашку все та же, миленькая.
Представь себе, после той трагедии Тина вот так, ни с того ни с сего, однажды взяла под свое крыло лодыря и пройдоху Артура, этого потрепанного жеребчика.