– У нас она ковригой называлась, – не спросившись, вклинилась Аня. – Такая большая, тяжелая, пахучая.
– Плохо пропеченная. Вкус детства: черный хлеб с солью и чесноком! А если еще и сальца бабушка-волшебница даст отведать… – Инна улыбнулась. – Очереди с ночи. А назад, если повезет, идем счастливые… самым коротким путем через лес, луг и речку… Сетки-авоськи с хлебом за спиной. Обнимемся и песни орем, хохочем! Прекрасные, невозвратные, безгрешные часы!
В этот момент у Инны было уступчиво-мягкое мечтательное выражение лица, знакомое только Лене.
– Я в очереди от запаха хлеба чуть в обморок не падала.
– Благородная городская и нищая деревенская бедность! – скривила губы Инна. – Тогда ты еще после детдома не окрепла: чахлая была, для деревенской жизни непригодная, личико бледненькое, тощенькое. Не досталось тебе розовощекого детства… А духом сильна была. Жить чужой милостью и суметь сохранить достоинство – это очень много!
Инна села на край матраса, скрестив свои точеные ноги и опустив голову на колени, и замерла, словно пораженная какой-то неожиданной мыслью.
– Да ладно тебе. Можно подумать, ты каждый день конфеты ела. Детдом больше в моральном плане труден. Не так, чтобы больно и обидно… горько было. А еда? Да Бог с ней. «Был бы хлебушко», – говорила моя любимая няня.
«Подруги готовы поддержать любую тему? А мне не хочется вспоминать свое детство», – подумала Лена, пряча в подушку разрываемый зевотой рот и ожесточенно растирая «замороженные» виски.
А Жанна вспомнила, как тетя рассказывала ей, уже взрослой: «На фронт попросилась. В деревне голодно было. Боялось не выжить. А в армии снабжение было хорошее». И я тогда подумала, что те, которые остались в колхозе, еще больший подвиг совершили. Как странно работает подсознание! Не поймешь, почему оно в данное время подбрасывает нам ту или иную информацию? Будто напоминает, чтобы не забывали.
Инна неожиданно громко расхохоталась.
– Вспомнила что-то веселое? Расскажи, – попросила Жанна.
– Я выпускной экзамен по русскому языку в четвертом классе вспомнила. О нем тогда вся школа шушукалась. Но это не моя, Ленкина тайна.
Жанна умоляюще посмотрела на Лену. И Аня к ней присоединилась. Лена вздохнула, но согласилась.
– В нашем классе был не простой экзамен, а открытый урок для учителей всего района. Диктант мы писали. И вдруг Анна Васильевна читает: «Характер местности…» Я удивленно шепчу сама себе: «Странно, у людей бывает характер, а у местности – рельеф». И тут одна женщина, которая ближе всех от меня сидела, как зыркнет на меня злющим взглядом, так меня аж мороз до кишок пробрал. И похожа она была на мою городскую учительницу: такая же красивая, немолодая, крупная, черная и страшная как бизон. Ну и торкнуло меня в макушку… Подхожу я к ней и говорю: «Нельзя учительнице быть такой злой. Дети должны вас любить, а не бояться. Была у меня в городе похожая на вас. Завучка. Дети от нее каждый день плакали. Мы ненавидели школу, ненавидели книги, тетради. Она отбивала у нас желание учиться. Мы мечтали только об одном, чтобы поскорее закончились эти проклятые уроки. Я хорошо читала и считала, но ненавидела саму атмосферу в классе. Мне было жаль испуганных задерганных одноклассников. Я все время сравнивала эту учительницу со своей первой – доброй старушкой, вспоминала, как любя ее, сидела в классе на всех дополнительных занятиях, глаз с нее не сводила…
Некоторые дети стали пропускать занятия, кое-как делать домашние уроки. (Все равно бизониха больше тройки не поставит.) И я была в их числе. Брожу, бывало, по городу и думаю: «Смогу ли выдержать целых три года? Чему научусь? Не свихнусь ли?» Понимала, что убегать с уроков – не выход из положения. Деду пыталась растолковать мою беду. А он отвечал, что если я буду хорошо учиться, то у меня наладятся отношения с учительницей. Я возражала, что читаю лучше всех в классе, а она мне ставит тройки за то, что я защищаю детей, делаю ей замечания за ее грубость, говорю правду в лицо. Дед сердился, говорил, что взрослым нельзя указывать. «А издеваться над детьми им можно? А если взрослый человек станет бить ребенка, вы промолчите?» – негодовала я. Как я обрадовалась, когда узнала, что скоро уеду из города и, наконец-то, покину эту проклятую школу! Я очень сочувствовала одноклассникам и думала: «Скольких детей уже погубила наша завучка и скольких еще угробит, пока уйдет на пенсию?» Я хочу, чтобы все учителя понимали и любили детей как моя первая учительница и наша Анна Васильевна.