У нас в деревне есть люди, так те, когда говорят о партии, делают страшные глаза и такого наболтают, что уши вянут. Белый Клаушке произносит в кооперативе длинные речи. Но их никто не понимает. А некоторые, прежде чем сказать слово про партию, обязательно оглядываются: нет ли кого поблизости. Дедушка и Лысый черт всегда выгоняют нас с Фрицем из кухни, когда начинают ругать партию.
— Партия может все сделать, а что она до сих пор не сделала, так того она еще добьется, — говорит про партию Вунш.
А ему верить можно. Он для всей деревни как отец родной.
Недавно партия устроила детский праздник. Вот хорошо было! Всем нам выдали по куску пирога и конфеты. Когда партия распределяет среди переселенцев башмаки, штаны и костюмы, тогда все называют ее Народной солидарностью. Есть переселенцы, которые хвалят партию за то, что она придумала Народную солидарность. А есть такие, что и слышать не хотят про партию. Пусть, мол, она позаботится сперва о том, чтоб им вернули все, что у них раньше было. Недавно Вунш держал для переселенцев речь. «Партия очень многое может сделать, — говорил он, — а еще больше она сделает, если мы все дружно возьмемся за дело. Бедными мы стали из-за войны, а войну затеяли богачи. Они на войне барыши загребают. Вот маленькому человеку и приходится отдуваться».
Некоторые переселенцы говорили после этого: «Вунш прав: только бы не война! Нападет война на твой дом — и дома лишишься».
Есть переселенцы, которые обжились у нас в Мэрцбахе, работают на стекольном заводе, у них уже и кое-какая мебель завелась. А те переселенцы, для которых партия построила новые дома, уже не тоскуют по своей родине. Они говорят: «Рожь да картошка везде родятся. Не ленись — вот и пойдет у тебя дело».
Но есть и такие переселенцы, которые не забывают тех мест, откуда они приехали. Они хоть сейчас босиком туда готовы бежать. Это такие, как Вурм и Бограцки. Они всё еще спят на соломе, укрываются лошадиной попоной. У них и своего шкафа нет. То барахло, что у них есть, они прячут в ящиках из-под консервов. Старой мебели, что валялась на чердаках у крестьян, для Вурмов и Бограцки не хватило. Когда-то Бограцки был часовщиком. Потом он стал солдатом — ему очень хотелось командовать. Работа на стекольном заводе ему не нравится. Да и никакая другая работа ему не понравится. Он уже во многих местах пробовал работать и везде со всеми переругался, потому что всегда хотел командовать.
Наш дедушка тоже был в партии. Когда он был еще бургомистром, он ходил на все собрания и числился во всяких комиссиях. Но когда дедушке пришлось уйти с бургомисторства, тут-то оно и началось! Пошли разговоры, что дедушка, бургомистр то есть, прирезал себе при разделе земли барона фон Буквица лучшие участки.
Пауле Вунш — председатель партии — совсем себе земли не брал. Он работает мастером на стекольном заводе, а у нас в деревне снимает комнату.
Ох, и досталось бабушке от дедушки за то, что партия оказалась такая неблагодарная! Что ж, дедушка должен был самую плохую землю брать, раз он бургомистр?
«Нет, нет!» — ответила бабушка.
«Что, что? — закричал на нее дедушка. — Стало быть, не надо было брать хорошую землю?!»
«Да, да», — говорила бабушка.
Но и таким ответом дедушка оставался недоволен:
«Ты что это? Уж по-ихнему болтаешь? Я вам докажу, кто такой Август Краске!»
И дедушка доказал. Он разорвал свой партийный билет и сунул его в печку. С тех пор дедушка больше не в партии. «Это не настоящая партия!» — ругается он. Потому, мол, что она не держится за линию какого-то господина Лассаля, про которого дедушка давным-давно когда-то читал. Лассаль этот давно помер.
С тех пор как дедушка узнал, что наш солдат в партии, не проходит и дня, чтоб они не ругались. Но они ругаются такими словами, каких мы с бабушкой не понимаем, и нам поэтому нечего сказать. Дедушка всегда хочет, чтоб он был прав. А солдат с ним не соглашается. Дедушка со злости разбивает тарелку об стену, выплевывает весь свой табак прямо на пол, но наш солдат все равно с ним не соглашается.