— Говорят, это я, — заявляет Фриц и пальцем показывает на толстощекого младенца в рубашечке. — Это русские солдаты сняли меня, а карточку подарили Шепелявой. Враки всё! Таким я никогда не был. Ты только погляди: дурацкая рожа какая! А рот-то!
Я припоминаю те три груши, которые Фриц давеча сразу засунул в рот.
— А это, говорят, мой брат. У него два железных креста. Он был сесесовцем, или как их там называют… Он герой, убит на войне. Пальца у него одного не хватало. Вот тут видно. Ему Шепелявая, когда он был маленьким, серпом отрезала. Жжик — и нет пальца! А все потому, что она ведьма.
Фриц показывает мне и карточку своего отца. Лысый черт в распашонке.
— Гляди, глупый какой! — говорит Фриц и ногтем соскребает след от мухи с детской мордочки. — Мать его тоже глупая была, а моя ночью голая плясала на навозной куче.
На стене тикают маленькие резные ходики.
Что же это такое? Пар от картошки или страх? Мне как-то не по себе здесь.
— Фриц, а Фриц, а где гусеницы, которые уже превратились в деньги?
— Сейчас увидишь.
Фриц выдвигает верхний ящик комода и роется в нем. Его грязная рука вытаскивает ключ. Этим ключом он отпирает укладку в темном углу. Крышка укладки отсырела и не поднимается. Вдвоем мы стараемся открыть ее, и она понемногу начинает поддаваться, при этом стонет и скрипит.
«Кукук! Кукук!» — раздается вдруг над нами.
Крышка укладки с грохотом падает, мы отскакиваем. Сердце у меня стучит почему-то в ушах. «Тьфу, тьфу, тьфу!» — выплевываем мы наш страх.
— Часы эти дурацкие! Я и забыл про них, — бранится Фриц и снова подходит к укладке.
— Какие часы?
— Да вон те. Ты что, не видел деревянную птаху, которая из них выскочила? Днем она на цепи, как собака, и каждый час просит есть. А ночью Шепелявая отвязывает ее, и птаха через дымоход залетает к людям в дома. Те, к кому она залетит, просыпаются и не могут больше заснуть. Она их, значит, околдовала. Они ворочаются с боку на бок, собаки воют во дворе, а в окно кто-то клювом стучит.
Мне хочется посмотреть привязанную птичку. Но она больше не показывается.
— Давай, давай! — говорит Фриц. — Сейчас у нее над нами власти нет, солнце еще не зашло.
— А откуда ты знаешь, что у нее над нами власти нет?
— Берта мне сказала.
Поднатужившись, мы снова открываем укладку. В ней лежат девичьи юбки Шепелявой и пачка полотняных платков. Фриц говорит:
— Это Шепелявая себе к свадьбе приготовила. А теперь, видишь, так валяется. Какой же дурак станет жениться на ведьме?
Фриц вытаскивает еще тонкую блузку. Под блузкой оказывается маленькая резная коробочка. Фриц открывает коробочку. В коробочке — монеты: это и есть превращенные гусеницы, про которые он говорил.
— Вот они, Тинко! Бери их и покупай себе велосипед.
— Я не возьму.
— Почему?
— Это деньги чужие, Шепелявой, она нам не родственница.
— И нам тоже. Всё враки, что мы с ней родня. Кто же захочет с ведьмой породниться?
— Ты сам говорил, что у ведьм ничего нельзя брать, только талончики на сахар.
— Деньги тоже можно. Как только ты их кому-нибудь отдашь, они обратно в гусениц превратятся.
— Мне тогда Фимпель-Тилимпель велосипед не продаст.
— Он и не заметит. Он сунет деньги в карман, и все. А ты возьмешь велосипед и уедешь. А когда Фимпель-Тилимпель будет платить за водку, он вместо монетки на стойку положит гусеницу.
Я сразу же представляю себе жирную физиономию трактирщика Карнауке и какой у него будет вид, когда Фимпель вместо монет начнет расплачиваться гусеницами. Мне делается смешно. Коза в сарае тоже начинает смеяться. Фриц с грохотом опускает крышку укладки и шепчет:
— Шепелявая идет! Коза ее почуяла.
Мы крадемся восвояси. В конце деревенской улицы, пошатываясь, показывается куча хвороста. Это и есть Шепелявая. И как это коза так далеко чует?