Дедушка сидит, опершись локтями о колени, хрустит пальцами и о чем-то думает.
— И надо ж было вам так рассориться с Фрициком! Каково мне-то теперь! Как я другу Кимпелю на глаза покажусь! Говорят, Фрицик-то тоже себе повредил что-то.
— Он мой велосипед перекупить хотел, дедушка.
— Да-да, велосипед. Знаю, знаю. Ладно, куплю тебе велосипед!
— Правда, купишь?
— Ты вот поправляйся скорей… Сколько просит Фимпель-то за него?
— Тридцать марок, дедушка.
— Тридцать, говоришь? Гм… Ну, выздоравливай поскорей.
Дедушка снова впадает в раздумье. В списке, который вывесили на воротах пожарного сарая, его фамилии не было. Наш солдат все уладил. Он занял хлеб у переселенцев и сдал за нас все в срок. Дедушка ничего и не знал об этом. Хоть дедушке и приятно, что он не попал в список, но кое-какие сомнения все же у него возникли. Как же, например, быть теперь с другом Кимпелем?
Лысый черт обозвал дедушку предателем. Дома дедушка раскричался и, в свою очередь, обругал предателем нашего солдата. «Вот ведь до чего собственное семя довело!» — все ворчит он.
Мэрцбахцы так и не получили окружной премии. Все потому, что Лысый черт своей нормы не сдал. Его-то никто не выручит: больно много пришлось бы сдавать.
Наш солдат тоже навещает меня. Хорошо бы, он мне рассказал про машину из Советского Союза, которая сразу и жнет и молотит.
— А это не враки, дядя-солдат?
— Нет, Тинко.
— Значит, у них бабушки могут сидеть дома и смотреть за курами?.. А почему у нас не так?
— И у нас так будет.
— А правда, что в Клейн-Шморгау скоро привезут машины, которые всем будут помогать?
— Правда.
— А что там ребята на каникулах делать будут?
Наш солдат пожимает плечами:
— Баловаться будут, что еще…
— Значит, там партия для детей машины привезет, да?
— И для детей тоже.
— А почему партия у нас не помогает?
Наш солдат смотрит на меня, как будто в первый раз видит:
— Ишь ты! Головка-то у тебя светлая. В кого это?
— Не знаю я, дядя-солдат.
Все такие ласковые со мной, хоть я и второгодник. Фрау Клари принесла яблок.
— Теперь ты можешь больше не плакать, фрау Клари. Я уже яйца ем.
— Правда? Да я и не плачу совсем, это мне мошка в глаз попала. Там, возле пруда…
— В оба сразу, фрау Клари, да?
— Ах ты, шалунишка! — И фрау Клари набрасывается на меня.
Но она не знает, где меня можно схватить: за голову-то нельзя!
В конце концов фрау Клари тихонько гладит мою руку. И снова я чувствую что-то от своей мамы.
Пришли Стефани и Пуговка. Какой я теперь важный стал! Все ходят вокруг моей кровати на цыпочках и в одних чулках. Стефани села на краешек кровати. А вдруг Пуговка возьмет и расскажет об этом в школе? Начнут меня еще впридачу дразнить бабьим угодником.
— Стефани, пересядь на стул.
— Почему? Мне здесь хорошо сидеть, мягко.
— Кровать дрожит, когда ты смеешься, и у меня сразу колет в голове.
— Да что ты? — Стефани осторожно приподнимается.
Синичка села ей на голову и устроилась в ее золотистых волосах, словно в гнездышке. Она дергает Стефани за завиточки и тихо попискивает. Пуговка забрался на подоконник.
— Синичку, когда выздоровеешь, приноси в школу, в наш союз, — говорит он.
— У вас теперь свой союз?
— Скоро будет.
— А что в нем синичке делать? Вы ее вратарем поставить хотите?
— Мы не только в футбол играть будем. Мы в нем и учимся.
— Ну, в такой союз я и не хочу совсем!
Пуговка только пожимает плечами.
— А ты знаешь, как все случилось? — спрашивает Стефани.
— Что случилось?
— Вот что у тебя голова забинтована и все остальное?
— Еще бы мне не знать! Небо на меня свалилось, а воздух стал таким большим, что не пролезал в рот.
— И ничего-то ты не знаешь! Доктор тоже сказал, что ты еще ничего не знаешь.
— Поди ты со своим доктором знаешь куда… Он сказал, что дело на поправку идет… Расскажи, Стефани!
Стефани разглаживает платьице и рассказывает. При этом она не поворачивает головы, чтобы не спугнуть синичку, которая сидит у нее в волосах.
В карманах у Фрица Кимпеля были, оказывается, деньги Шепелявой Кимпельши. Он отнес их Фимпелю-Тилимпелю. Фимпель сидел как раз на пороге своего домика. Он велел показать ему эти деньги. Когда он их увидел, то грустно покачал головой и сказал: