Но даже при том, что умом я понимала, как следует поступить, мое и без того исстрадавшееся сердце болезненно покалывало каждый раз, когда я пыталась себя убедить.
Думая и решая, я смогла прийти лишь к одной договоренности с собой: утро вечера мудренее, так что и выбор стоит сделать, когда проснусь.
Ложась, я не верила, что усну. Жу, таращась и кусая губы, пристроилась рядом, положив подбородок мне на плечо. А я… Просто не заметила, как провалилась в сон.
Я снова видела дом, самое обычное утро и разговор с отцом за завтраком. Я хорошо помнила именно тот день, и во сне все повторялось без малейших изменений: стрелка на часах, как приклеенная, застыла на половине восьмого, мы с необычной для утра бодростью дуем на чай в чашках и с хохотом едим приготовленные папой бутерброды. Мне весело и хорошо, потому что это утро так напоминает старую жизнь, до развода родителей, до болезненной дырки в душе. И не имеет значения, что возврата нет, а папа оказался дома лишь потому, что мама уехала на неделю. Совсем это не важно! Главное, что он остался ночевать накануне, а утром я проснулась от шума воды в ванной и бодрого, чуть фальшивого пения.
— Дочь, — издалека начинает отец, когда чай немного остыл и можно не складывать губы трубочкой, чтобы задумчиво дуть в чашку, запуская рябь по поверхности жидкости, — а ты не хочешь переехать от матери?
Мое сердце учащенно бьется, а мысли выпрыгивают из головы через уши.
— Ты о чем?
— Я хочу купить квартиру, так что там найдется комнатка и для тебя.
Говорить что-то страшно, а молчать еще страшнее.
— Точно?
Папа смеется, кивает и откусывает от бутерброда с колбасой здоровенный кусок.
— Конечно, это уже точно!
Я расслабленно выдыхаю и улыбаюсь.
— Наконец два года спустя я могу себе позволить то, что сразу после развода казалось невозможным, — сознается он. — Так что я даже немного благодарен твоей маме.
Я понимающе киваю и спрашиваю:
— А если ты встретишь кого-то и решишь вновь жениться, то я вам не помешаю?
— Ну, этого еще не произошло, так почему я должен загадывать? Сейчас у меня есть ты, а кто-то и когда-то — очень абстрактное понятие.
Я молчу, хотя хочется сказать папе, что он может передумать уже завтра или через день. Я молчу и мечтаю, как буду собирать вещи, чтобы вновь их разложить и расставить уже в новой комнате. Представляю такие же, как сейчас, завтраки. Планирую, как буду готовить ужины, а ведь отец не знает, что я научилась готовить!..
Сон ушел, как от толчка. Я села, отбросила покрывало и тыльной стороной ладоней вытерла слезы.
Кому угодно мой сон мог показаться таким хорошим и счастливым. Я тоже думала, что черная полоса моей жизни закончится вместе с переездом.
Не успела…
Авария случилась через день после нашего с папой разговора. Надежды на перемены оборвались.
— Онни, что ты? — Жу проснулась и обняла меня, прижимаясь и делясь теплом.
— Просто сон, просто сон, — прошептала я, убеждая и себя, и малышку. — Просто сон.
В темноте девочка настороженно вглядывалась в мое лицо, а я все пыталась не показать ей, как расстроена.
— Расскажи мне, сестренка Тиоли, — попросила Жу.
Я слабо улыбнулась девочке, зная, что она этого не видит, стараясь больше для себя, чем для кого-то. Людей, даже очень близких — а Жу за эти короткие дни стала мне почти родной! — куда легче убедить в своих неискренних, но более простых и понятных всем эмоциях. Проще показать спокойствие, равнодушие, счастье, чем словами выразить все то, что творится в душе.
Разве можно показать кому-то черное и страшное, что щемит и болит хуже, чем самая глубокая и смертельная рана? А эта боль не исчезает. Ее нельзя заглушить. Особенно если и заглушать не хочется. И ты разрушаешь себя… Медленно. Неизбежно. Все время вращаешься, как в вакууме, в своих эмоциях.
Я стиснула зубы, подавляя желание расплакаться.
— Что рассказать, Жу? — мягко спросила я. Никто и никогда не услышал бы в моем голосе боль, но девочка почувствовала ее, будто кожей, и прошептала:
— О чем ты печалишься? О том человеке?
— Да, малышка, о нем. — Я кивнула и быстро смахнула одинокую слезинку.
— Я слышала весь разговор Яозуши и господина… — вдруг задумчиво пробормотала Жу. — Они говорили, что… — Даже в темноте я видела, как малышка нахмурила лобик, вспоминая. — Они говорили, что господин не знает, где именно находится его брат.
— Да, — согласилась я, — знают только те, кто нам не скажет.
— И еще они вспоминали… Ли Чжи Вон… — пробормотала Жу.
— И? — напряглась я, чувствуя, что девочка хочет сказать что-то очень важное.