Я, дѣйствительно, нашелъ Чесмина почивающимъ сномъ праведнаго, поперекъ огромной кровати и съ ногами, спущенными на полъ.
Щекотать его подъ мышки не оказалось впрочемъ необходимости: онъ проснулся по первому моему зову.
Раскрывъ глаза, онъ остановилъ ихъ на мнѣ съ умильною улыбкой.
— Только во снѣ счастливъ человѣкъ! сказалъ онъ, лѣниво поднимаясь на локтяхъ и не безъ нѣкотораго удивленія взирая на свои ноги. — Видѣлъ я ее, другъ мой любезный, видѣлъ сейчасъ. Блаженство! На балконѣ, майскимъ утромъ, и я тутъ, а она…
Но мнѣ было не до его сновъ.
— Я пріѣхалъ съ тебѣ съ отвѣтомъ, сказалъ я.
— Съ какимъ отвѣтомъ? спросилъ онъ, зѣвая и все глядя на свои ноги.
Въ спальню вошелъ въ это время вышереченный слуга его.
— Жандаръ былъ отъ начальства, приказывалъ, чтобъ вы въ нимъ обѣдать ѣхали.
— Пошелъ вонъ! крикнулъ на него Чесминъ.
— Одѣваться вамъ пора, чего кричать-то! хладнокровно отвѣчалъ тотъ, не трогаясь съ мѣста.
— Это ты мнѣ ноги съ кровати стащилъ?
— А то кому еще?
— Пошелъ вонъ!
— Умываться готово! Слышали: начальство требуетъ? Царское жалованье небось любитъ получать, а отъ службы-то упаси Господи! обратился онъ во мнѣ, тыкая пальцемъ на барина.
Чесминъ показалъ ему кулакъ и отправился въ умывальному столу.
Баринъ и слуга перебранивались до той самой минуты, когда Чесминъ застегнулъ наконецъ послѣдній крючокъ своего мундира, надѣлъ саблю и взялъ каску въ руки.
— И теперь вонъ! повелительно указалъ на дверь майоръ.
Слуга вышелъ, хлопнувъ этою дверью такъ, что задребезжали окна.
— Да ты помнишь-ли еще, съ чѣмъ пріѣзжалъ сегодня во мнѣ? спросилъ я чудака.
Онъ стоялъ передъ зеркаломъ, охорашиваясь, и въ зеркало же подалъ мнѣ утвердительный знавъ головой.
— Скажи же ты своему генералу вотъ что: такъ какъ Кемскій уѣзжаетъ изъ Москвы сегодня вечеромъ, то я полагаю, что и надобность въ моемъ честномъ словѣ превращается съ этимъ отъѣздомъ. Слышалъ?
— Слышалъ… А что же это должно значить по-нашему, по-мужицкому? спросилъ, помолчавъ, Чесминъ.
— То, что здѣшнему начальству нечего болѣе тревожиться по поводу этой исторіи.
— Значитъ, уладилось дѣло?
— Уладилось.
— И морякъ твой дѣйствительно сегодня уѣзжаетъ?
— Можешь справиться самъ въ его гостиницѣ.
— И драться они не будутъ?
Онъ взглянулъ на меня своимъ лукаво-невиннымъ взглядомъ.
— Передай отвѣтъ мой какъ есть: это все, что я отъ тебя прошу, отвѣчалъ я.
— Послушай, любезный другъ, молвилъ Чесминъ, — ты хитеръ, да вѣдь и я не промахъ; садись-ка лучше, да настрочи мнѣ этотъ отвѣтъ на бумагѣ.
— Изволь.
— Вотъ такъ лучше будетъ! сказалъ онъ, когда я кончилъ, засыпая пескомъ мое писанье:- и волки сыты, и овцы цѣлы. А ничего, ловко придумано! замѣтилъ онъ, засмѣявшись и оборачиваясь снова въ зеркалу.
— Да ты что думаешь?
— А что я думаю, того не скажу ни тебѣ, ни ему, будь покоенъ! сказалъ онъ, укладывая мою записку въ карманъ. — Самъ я саблю ношу и дворяниномъ родился… Хотя эта картофля ужь нисколько на носъ благороднаго воина не похожа! неожиданно прибавилъ онъ, щелкнувъ себя слегка пальцемъ по носу.
Онъ тяжело вздохнулъ и принялся натягивать перчатки.
— Не подвезти-ли тебя, коли ты въ начальству? предложилъ я ему.
— Окажи милость. Кондратій! крикнулъ онъ, выходя въ переднюю.
Но Кондратій не отозвался. Выскочилъ какой-то казачокъ и объявилъ, что Кондратій Силычъ вышли.
— Куда? грозно воскликнулъ майоръ.
— Не могу знать-съ. Они говорили, что въ погребкѣ тавлинку свою позабыли, отвѣчалъ мальчишка и, не выдержавъ, прыснулъ со-смѣху.
— Вотъ погоди, онъ тебя высѣчетъ, какъ только отыщетъ свою тавлинку, замѣтилъ ему внушительно Чесминъ, надѣвая шинель.
Я довезъ его и поѣхалъ къ Рабенгорсту сообщить о предложеніи Кемскаго.
— Мнѣ кажется, ничего лучше придумать нельзя, сказалъ графъ, выслушавъ меня. — Мы должны обѣдать сегодня съ Звѣницынымъ въ Троицкомъ трактирѣ. Я ему все передамъ и сегодня же вечеромъ, надѣюсь, могу извѣстить васъ, въ какой день и какъ мы рѣшимъ ѣхать. Я долженъ вамъ признаться, что къ нашимъ затрудненіямъ присоединяется еще вотъ какое обстоятельство, примолвилъ онъ. — Отпускъ Звѣницына кончается черезъ три дня. Онъ уже съ недѣлю писалъ нашему полковому командиру, прося отсрочки, но отвѣта нѣтъ до сихъ поръ. На милость коменданта, когда эта исторія получила уже такую гласность, разсчитывать нельзя, такъ что если отсрочка не прибудетъ сегодня или завтра, Звѣницына могутъ выслать изъ Москвы.