— Какъ быть однако? спросилъ я его.
— Я сейчасъ справлялся на постояломъ дворѣ: нельзя-ли гдѣ достать лошадей. Говорятъ: нѣтъ.
— Въ Ямской слободѣ можно нанять, сказалъ графу Виссаріонъ Никитичъ.
— Гдѣ это? Близко отсюда? спросилъ тотъ.
— Не знаю, не бывалъ, а только что есть она; въ каждомъ русскомъ городѣ есть ямская слобода, примолвилъ онъ, строго взглянувъ на офицера.
— Нѣтъ, гдѣ тамъ еще искать… Они задатокъ получили, должны пріѣхать! гнѣвно воскликнулъ Звѣницынъ, топая ногой.
— По-моему, теперь остается намъ одно, сказалъ графъ. — Я вернусь въ Москву за нашими троечниками, или найму тамъ другихъ, а вы подождите меня на постояломъ дворѣ.
Мы переглянулись молча. Никому, повидимому, не улыбалась эта перспектива.
— Вотъ, кстати, и г-нъ Секкаторовъ ѣдетъ, промолвилъ Рабенгорстъ. — Онъ тебя подвезетъ, Звѣницынъ. А я отправлюсь въ нашихъ саняхъ.
Измученные кони г. Секкаторова дѣйствительно плелись въ намъ на встрѣчу маленькою рысцой, и самъ онъ выглядывалъ изъ-за спины своего кучера, все такъ же плотно погруженный въ своего медвѣдя, какъ вдругъ какое-то непостижимое волненіе овладѣло имъ. Онъ привсталъ, откинулъ воротникъ шубы, замахалъ намъ рукой. Кучеръ заёрзалъ вожжами. свистнулъ, замоталъ кнутомъ…
— Что вамъ еще такое? воскликнулъ Звѣницынъ.
— Обернитесь! едва могъ проговорить, подъѣзжая, Секкаторовъ.
Всѣ обернулись.
Съ перваго раза можно было замѣтить только необычайную суету въ ряду мирно до этого тащившагося за нами обоза. Извощики какимъ-то перепуганнымъ голосомъ гикали на своихъ лошадей и, подхватывая ихъ подъ усдцы, торопливо сворачивали въ сторону. Полозья скользили по округлости шоссе, угрожая свалить въ канаву громоздкую кладь. Какая-то сконфузившаяся буланка рванула внезапно изъ ряда и очутилась поперекъ самой дороги, со скороченною на бокъ дугой; высокій парень, безъ шапки, кинулся въ ней, задубасилъ ее кулакомъ по челюсти. "Дер-жи, увалень, чо-ортъ!" ревѣли хоромъ осиплые голоса.
И оглушительнѣе всѣхъ ихъ, звонче военной трубы, слышался несущійся отъ заставы крикъ: "па-ади, па-ади!"
На опроставшейся середкѣ шоссе показались сани съ высокимъ сидѣньемъ, съ котораго зорко глядѣлъ впередъ плечистый и рослый мущина въ каскѣ и шинели, опушенной бобрами. За нимъ сказали двое казаковъ.
— Я васъ предупреждалъ: за нами погоня! воскликнулъ Секкаторовъ.
— Сама Ѳемида въ образѣ полковника Тожилы-Буйносова! молвилъ Виссаріонъ Никитичъ, первый узнавая знакомаго всей Москвѣ полицейместера.
Все объяснилось: и волненіе г. Секкаторова, и испугъ проѣзжихъ, и необдуманный поступокъ растерявшейся буланки.
Полковникъ Томило-Буйносовъ, въ свою очередь, давно уже, повидимому, узналъ насъ, но возсѣдалъ въ полицеймейстерскихъ саняхъ своихъ такъ же неподвижно-величественно, какъ на извѣстной картинкѣ:
Только чернобородый кучеръ его, Татаринъ, какъ-то свирѣпо косилъ зрачками въ нашу сторону, и темно-гнѣдые вони отбивали ногами по мерзлой землѣ съ какимъ-то глухимъ, зловѣщимъ топотомъ.
— Стой! крикнулъ полковникъ, поровнявшись съ нами. Татаринъ дернулъ возжами; лошади стали какъ вкопаныя. По всѣмъ статьямъ былъ полицеймейстеръ полковникъ Томило-Буйсоновъ!
— Господа, позвольте узнать, по какому случаю встрѣчаю я васъ здѣсь? спросилъ онъ пріятнымъ теноромъ, вѣжливо прикладывая руку къ каскѣ и улыбаясь съ самымъ дружелюбнымъ видомъ.
Отвѣчать не нашлось никого. Всѣ, очевидно, чувствовали себя въ преглупѣйшемъ положеніи.
Полковникъ вытащилъ изъ-подъ шинели тончайшій батистовый платовъ и принялся обтирать имъ свои слегка заиндѣвѣвшіе усы, какъ бы съ намѣреніемъ дать намъ время для пріисканія какого-нибудь объясненія.
Звѣницынъ нашелся первый.
— Мнѣ кажется, сказалъ, онъ шутливо, — мы имѣли бы еще болѣе права обратиться съ этимъ вопросомъ къ вамъ, полковникъ.
— Почему же такъ, cher capitaine, отвѣчалъ, впадая въ его тонъ, такъ же привѣтливо-шутливо, полицеймейстеръ.
— Да потому что, полагаю, ваша служба запрещаетъ вамъ выѣзжать за черту города.
— Кромѣ экстренныхъ порученій, любезнѣйшій ротмистръ, кромѣ экстренныхъ порученій, которыя всегда въ волѣ начальства.
— А!
Полковникъ Томило-Буйносовъ улыбнулся и, упрятывая платовъ свой въ карманъ, примолвилъ:
— И, въ крайнему моему сожалѣнію, въ настоящую минуту имѣю таковое самаго непріятнаго свойства.
— Какое же именно, можно полюбопытствовать? спросилъ Звѣницынъ, бодро глядя ему въ глаза.