Бедные иностранцы ничего не поняли, но сразу притихли. Началась экскурсия. Я не могла отойти от стресса и от мыслей о недостаче — трех пропавших туристах. В Большом дворце есть залы, где даже двадцать человек помещаются с трудом, сзади напирают, впереди группа забаррикадировала вход.
Метод у экскурсовода простой: рассказывай о том, что туристы видят перед собой. Заранее ничего не говори, не воспринимают. Сколько раз я попадалась на том, что в ожидании, пока меня пустят в следующий зал, живописала, какой сейчас мы увидим замечательный комод маркетри, сделанный крепостным мастером. Входим, а комода и след простыл. Увезли на выставку, или на реставрацию, или в подмосковную усадьбу. Бывает еще хуже. Стою в тронном зале, где я проводила экскурсии тысячу раз, передом — к туристам, задом — к царскому трону. Разбуди меня ночью — я про этот трон прочту часовую лекцию. «Перед вами трон начала XVIII века. Кресло вырезано из дуба, позолочено и обито красным бархатом с галунами. На верхней части спинки трона вы видите полковые знамена, трубы и барабаны, а массивные ножки заканчиваются в виде звериных лап». Слышу ропот, оглядываюсь, а трона нет. Сорок лет тут стоял, а теперь — шиш. Куда он делся, не говорят: государственная тайна.
Добрались, наконец, до Туалетной. Здесь можно перевести дух и, стоя перед парадным портретом Елизаветы художника Ван-Лоо, рассказать иностранцам, чем прославилась наша царица, ответить на вопросы. Вдруг передо мной возникает дама, вся как божия гроза, на груди табличка «старший методист».
— Здесь нельзя рассказывать про Елизавету!
— Почему???
— Потому что задерживаете другие группы. Делаю вам замечание. Три замечания — лишаетесь лицензии.
— Где же мне рассказывать про Елизавету, как не перед ее портретом?
— Рассказывайте в автобусе.
Старший методист понеслась дальше по дворцовой анфиладе, раздавая методические указания гидам-переводчикам, которые после выволочки покидают дворец или в истерике, или в ступоре.
Кончается туристский сезон, умолкают петергофские фонтаны, облетают деревья, пустеют парки. Но волны Финского залива по-прежнему бьются о мраморную балюстраду, из павильона Монплезир все так же виден Кронштадт, а подобревшие местные экскурсоводы сидят на лавочках перед своими дворцами-музеями и ловят последние лучи осеннего солнца.
Вот тогда и приезжайте в Петергоф.
Гелиогабал
Тинейджеровский беспредел
«Так закончил Гелиогабал, без эпитафии и гробницы, но с ужасающими похоронами. Он умер трусливо, но открыто взбунтовавшись; и такая жизнь, увенчанная такой смертью, мне кажется, не нуждается в заключении».
Так Антонен Арто заканчивает свое страстное повествование об императоре Гелиогабале, полное раскаленного солнца, божественных сирийских камней, пыли, пота, спермы и менструальной крови. Гелиогабал, предупрежденный своей матерью Юлией Соэмией о том, что гвардия ему изменила, выступив на стороне Александра Севера, его двоюродного брата, и разыскивает его по всему дворцу, в панике бежит куда глаза глядят сквозь императорские сады и пытается укрыться в сточной канаве, полной экскрементов. Разъяренные гвардейцы вытаскивают его из нечистот, раздирают на нем одежды, перерезают горло ему и его матери, кромсают их тела мечами, бросают на телеги и тащат через весь город при свете факелов среди беснующейся улюлюкающей толпы. Истерзанные тела покрыты запекшейся коростой из грязи, крови и дерьма, толпа неистовствует, она ненасытна в своей жадности, мучить убиенных и осквернять их уже больше невозможно, и толпа, чтобы поставить точку в своей ярости и своем веселье, пытается просунуть тела в сливное отверстие римской клоаки. Плечи Гелиогабала слишком широки, его тело не пролезает, толпа визжит и копошится вокруг него, факельщики пытаются осветить тело императора, чтобы все насладились зрелищем, трупу отсекают руки, просовывают в люк обезображенный торс, уже почти не кровоточащий, потом бросают отрубленные руки, потом проталкивают тело его матери, Юлии Соэмии. Тела изрезаны и обескровлены, они плюхаются в жижу подземной канализации, легко всплывают, и сточные воды несут их в Тибр. Тело Гелиогабала плывет по Тибру, через весь Рим, волны реки уносят его к морю, рядом с телом плывут отрубленные руки, чуть поодаль — тело его матери. Средиземноморские волны ласково укачивают трупы сына и матери, смывая с них остатки крови и нечистот, и солнце, взойдя утром, еще успевает последний раз взглянуть в открытые глаза императора, истово ему поклонявшегося, принявшего имя Гелиогабал в честь солнечного бога Гелиоса-Ваала, успевает взглянуть на его искореженный труп и попрощаться с ним, пока морские рыбы объедают останки плоти с его скелета, быстро погружающегося на дно. Было же Гелиогабалу в это время восемнадцать лет от роду.