Кроме того, он велел построить тридцать триер. Эти проекты он принялся осуществлять самостоятельно, не созывая Народное собрание, тем самым ясно дав понять, что не желает ограничивать свою власть. Подобное поведение вызвало мощную реакцию протеста со стороны его недоброжелателей, особенно семейств, сохранивших связи с аристократами, сосланными в окрестности Этны. Они открыто заявляли об установлении в городе тирании и призывали народ к восстанию.
Ответ Дионисия был жестким и безжалостным. Он велел своим наемникам провести массовые облавы, прочесать дом за домом, арестовать всех противников и отправить их в крепость Ортигии. Там, в ходе ускоренного судебного заседания, их приговорили к изгнанию, а имущество изъяли и распределили среди наемников, вследствие чего те почувствовали себя вдвойне связанными со своим господином и благодетелем, подарившим им новый, роскошный образ жизни.
На протяжении всего этого времени он не видел девушку с истоков Анапа и не ездил туда ввиду нехватки времени, но иной раз, по ночам, когда он отдыхал в большой, пустой комнате своего дворца, где жили вместе с ним лишь наемники, он вспоминал о ней и о том, как они занимались любовью в источнике. Как она появилась — удивительная, совсем другая, как последовала за ним в Акрагант и участвовала в необыкновенных событиях, случившихся внутри его стен. Он вспоминал также голос, доносившийся к нему из скал, приглушенный, словно звучавший для него одного.
С наступлением весны в порт стали прибывать корабли, а с ними и новости. Афины пали, истощенные голодом и тяготами длительной осады, заблокированные с суши и с моря. У могущественной метрополии, поставленной на колени, не оставалось иного выбора, как только безоговорочно сдаться. Рассказывали, что союзники Спарты, особенно фиванцы и коринфяне, настойчиво требовали сровнять высокомерную столицу с землей, но Лисандр воспротивился этому. Разрушить Афины — все равно что лишить Грецию глаз. Проигравшим навязали жесткие условия. Они должны были разобрать Длинные стены, мощное оборонительное сооружение, защищавшее дорогу из города в порт Пирей, расформировать военный флот, за исключением восьми кораблей, и, наконец, что было самым унизительным, — смириться с присутствием спартанского гарнизона на акрополе.
Дионисию подумалось о том, что начало этого необратимого процесса упадка было положено под стенами Сиракуз, где погиб цвет афинской молодежи. Ему также показалось, что настал подходящий момент для осуществления его плана, и он созвал совет, пригласив Гелорида, Филиста, Лептина, Дориска, Иолая и остальных друзей из Братства.
— Война в Греции завершилась, — начал он. — Афины проиграли. Тысячи людей, годами привыкшие лишь к тому, чтобы сражаться, и неспособные больше ни к чему, готовы поступить на службу к тому, кто больше заплатит. Ты, Лептин, немедленно отправишься в Спарту и наймешь всех, кого сможешь. Постарайся встретиться с Лисандром и, если удастся, вступить с ним в сговор. Говорят, он человек практичный и умеет пользоваться ситуацией.
— А Коринф? — спросил Лептин. — Коринф — наша метрополия, он всегда интересовался нашими внутренними делами, оказывал то помощь, то давление.
— Отвези какое-нибудь подношение в храм Посейдона на перешейке. Формальной дани уважения будет вполне достаточно. Мы сильнее Коринфа, они нам не нужны. Сейчас всем заправляет Спарта — истинная сила, выигравшая войну. А в Спарте самый могущественный человек — Лисандр, он имеет больше веса, чем цари. А мы пока что предпримем кое-какие действия тут. Ты, До-риск, поведешь армию в поход и окончательно подчинишь сикулов. Наша первая цель — Гербесс. Если этот город падет, остальные разделят его судьбу. Ты возглавишь сиракузские войска. Я вскоре последую за тобой с наемниками.
— А карфагеняне? — спросил Филист. — Все эти действия их насторожат…
— Они не двинутся, — ответил Дионисий. — Я узнал, что чума еще свирепствует в тех местах, город ослаблен, а Гимилькон больше уже не пользуется прежним авторитетом. Они не двинутся. По крайней мере сейчас.
Дориск с армией выступил три дня спустя и отправился к сикульскому городу Гербессу, в глубь Сицилии. С полпути он отправил к сикулам посольство, напоминая, что они всегда подчинялись Сиракузам и должны вернуться на сиракузские земли. Жители города ответили, что не намерены соглашаться на подобные требования, и противостояние без особого успеха затянулось на много дней. Дориск старался выиграть время, ожидая прибытия Дионисия с наемниками, чтобы приступить к решительным военным действиям.
Однажды ночью, когда он обходил с дозором посты часовых по границам лагеря, его окружили вооруженные всадники, прятавшиеся за оградой, и убили. После чего расправились также с верными Дионисию военачальниками, а остальные полководцы собрали совет армии, глашатаям же велели объявить, что тирания пала и изгнанники отныне возвращаются на родину. Теперь им надо было очистить город от верных Дионисию варваров, а также схватить самого тирана и приговорить его к заслуженному наказанию.
Армия, поставленная перед фактом, одобрила соответствующее решение и двинулась на Сиракузы. Вскоре к ней присоединились многочисленные отряды конницы. По всей видимости, их заранее предупредили о готовящемся.
Филист первым узнал о перевороте и сразу же понял, что речь не идет о каком-то внезапном, импульсивном действии. Прибытие конницы с Этны, неожиданный мятеж высшего военного состава, прямое нападение на Ортигию — все это являлось элементами заранее продуманной стратегии, и, возможно, худшее еще было впереди. Он сразу же выслал подразделение конницы, рассчитывая предупредить Дионисия, и тщательно разработал план защиты Ортигии — до последней капли крови. Он также задействовал верных ему осведомителей, и через три дня поступили новые известия.
Плохие.
Конница, находясь в изгнании на Этне, связалась с Регием и Мессиной, и те предоставили мятежникам свой флот, чтобы блокировать оба порта города. Но этим их участие не ограничилось. Их посольство, прибывшее в Коринф, метрополию Сиракуз, убедило правительство отправить на усмирение колонистов полководца с особыми полномочиями, дабы восстановить законность. С военной точки зрения эта акция не представляла особой угрозы, но вот в идеологическом отношении была равносильна смертельному удару. Хотя метрополии ни в чем не ограничивали независимость и политическую жизнь колоний, все же прямое вмешательство их посланцев во внутренние дела последних проводилось либо с целью оказать безоговорочное доверие, либо безоговорочно осудить происходящее. Коринф прислал в Сиракузы полководца по имени Никотел, человека жесткого, ветерана Великой войны, открыто симпатизирующего олигархии.
Говорили, что у него лишь одна слабость: он любит неразбавленное вино. Привычка, опасная для греков, и особенно для воинов, по обыкновению разводящих его водой в соотношении один к трем или даже один к пяти.
Дионисий со своими наемниками спешно вернулся в Сиракузы и засел в крепости. Он велел заблокировать перешеек, а ночью перекрыть цепью вход в порт Лаккий. Аксал сопровождал его повсюду и спал при этом на земле, расположившись у порога комнаты хозяина. Смерть Дориска, друга детства, повергла Дионисия в уныние и наполнила мраком его душу.
Вскоре противник перешел к осаде стены на перешейке. Он занимался этим много дней подряд, без остановки, подвергая суровому испытанию оборонительные сооружения и способность наемников сопротивляться.
Дионисий созвал на совет самых преданных: Филиста, Лептина, Иолая, Гелорида и еще двоих или троих членов Братства. Атмосфера была тяжелой.
— Критичность сложившегося положения очевидна всем, — начал Филист. — Не думаю, что нам удастся справиться.
Действительно, никто не видел выхода. Выдвигавшиеся предложения касались лишь вопросов о том, когда бежать, куда и где потом прятаться.
У Гелорида, заметившего, что Дионисий неподвижно сидит на своей скамейке и молчит, создалось впечатление, что тот смирился с неизбежным; он хотел разрядить обстановку удачной остротой, но получилась неудачная фраза, после которой их отношения стали постепенно портиться.