— И ты почувствовал страх?
— Нет, удар током.
— Удар током?
— Да, я его чувствую, когда они до меня дотрагиваются и умирают. Почему они хотят умереть?
— Калеб, первое, что ты должен уяснить: животные не умеют думать.
— Они думают о смерти, мама.
— Откуда ты знаешь?
— Это и так понятно.
— Животные с тобой разговаривают?
— Нет.
— Тогда почему ты в этом уверен?
— Потому что в тот момент, когда они меня касаются и падают, они испытывают облегчение.
— Животные?
— Да.
— Облегчение от чего?
— От того, что уже не живут. Им это нравится. — Вопрос в том, нравится ли тебе то, что они неживые.
— Когда они мертвы, выглядят красиво.
— Тебе так кажется?
— Они перестают двигаться. Так можно получше их рассмотреть. Когда они шевелятся, очень сложно заметить пятна на них или цвета, правда ведь? Но когда они лежат спокойно, все хорошо видно и они выглядят очень красиво.
— Смерть кажется тебе чем-то красивым?
— Да. Когда видишь нескольких мертвых животных, начинаешь понимать…
— Что именно?
— Как один из них подходит другому.
— Правда?
— Да. Например, муравей может хорошо смотреться на птичке, а птичка — рядом с кроликом. Каждый из них по-своему красив, но все вместе они смотрятся гораздо лучше.
— Как скульптура?
— Но иногда их никак не соединить вместе. Это сложно. Как пазл.
— Значит, ты убиваешь их, чтобы построить…
— Они просто умирают. Я ничего с ними не делаю.
— Можешь мне ее показать?
— Что?
— Твой пазл.
— Откуда ты знаешь про мою…
— Ты мне только что про нее рассказал. К тому же я твоя мама. И само собой, я знаю все, что с тобой происходит.
— Ладно. Пойдем со мной.
— Куда?
— Вниз.
— Ты спрятал свой пазл?
— Да.
— Хорошо. В ней есть бабочки?
— Несколько. Ты боишься?
— Ничего страшного.
— Они мертвы, мама. Если они неживые, они не причинят тебе вреда. Они просто хорошенькие.
— Ладно.
— Мама…
— Что?
— Это правда не я. Ты на меня сердишься?
— Нет.
— Тогда ты злишься из-за бабочек?
— Иногда, но не сейчас. Кролик твоей сестры тоже часть пазла? Скажи мне правду, Калеб.
— Только уши.
— Только уши?
— Туда подходили только они.
Многие жаловались на жару в этой стране, на вечное лето без конца и края. Папа знал, что за этими расплывчатыми жалобами, на первый взгляд такими безобидными, прятались идеи врагов народа, врагов Усатого генерала. Те, то ругал жару в этой стране, ругал саму страну и его правительство. Папа был человек простой. Он воспринимал лето как одну из составляющих жизни, которые не нуждались в объяснении и которыми не имело смысла возмущаться. Он терпел мух, пот, бежавший ручьями под рубашкой, даже ржавчину на медалях. Поэтому никак не мог понять маму, которая то и дело обмахивалась широким листом какого-нибудь растения или первой попавшейся под руку газетой, приподнимая блузку, чтобы туда проник воздух. Да, лето было изнуряюще жарким, но не без приятных моментов: например, поездок на пляж. Если в этих краях и есть что-то хорошее, то это место, где море встречается с побережьем, — самые красивые пляжи на свете, где играют здоровые и счастливые дети и где так нравилось проводить время двухлетней Касандре.
Касандру, играющую на песке, и девушку Касандру на мосту разделяет много лет. Отец понимал, насколько правы старики, когда говорят, что время неумолимо и мы здесь, на этой планете, лишь можем наблюдать, как оно разрушает все, к чему прикасается, будь то семья, мечта или ступени на пути к власти. Годы постепенно все разрушают и разъедают, но не нужно их в этом винить — таков их удел с тех пор, как время стало временем, то есть задолго до того, как папа задумался об этом.
Меланхолия.
Солдат не должен быть подвержен меланхолии, одернул себя отец, вернее, голос военного в его голове. Но разве сейчас это имеет какое-то значение? — прозвучал голос уже мягче. Солдат может позволить себе минутную слабость, когда никто его не видит, и в тот момент раскрепощения папа посмел бы пустить грустную слезу из-за своей заблудшей дочери или ее превращения в нечто, ему непонятное. А возможно — кто ему запретит? — отец даже всплакнет из-за всего, что с ним произошло за последний год, из-за своего горького падения, которое так ранило его и разрушило весь его мир.
Когда условные Адам и Ева, хотите — подставьте любые другие имена, оказались изгнаны из эдемского сада — он же сад всевластия, — им пришлось научиться жить заново в мире без Бога, где только ощущалось Его далекое присутствие. Не стремясь сравниться с первородными грешниками, даром что отцу не был знаком грех предательства, он тем не менее разделил их участь, блуждая по неизвестной земле, без проводника, цели и надежды подняться на еще одну ступеньку по лестнице славы.