Вокруг него уже не витал страх. Исчезло и уважение — мир несовершенен. Это был равнозначный обмен. Отдать что-то ценное, чтобы получить что-то другое.
Раньше покупка продуктов не входила в отцовские обязанности. Наличие еды воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Он не задумывался, как хлеб попадает к нему на стол. Тот просто там появлялся. Жизнь, полная привилегий благодаря Усатому генералу, — жизнь, которая, к сожалению, подошла к концу. Новая реальность не то чтобы разочаровывала, но требовала больших усилий: сначала дойти до ближайшей лавки, потом попросить фунт мяса и поторговаться; новая реальность включала в себя безграничную вероятность встречи с мужчинами или женщинами из его прошлого, которые, как и он, делали покупки в той же лавке и торговались за такой же фунт мяса на черном рынке. Единственное различие между этими людьми и отцом заключалось в стороне, занимаемой каждым из них надопросе: той, которая задавала вопросы, или той, которая отвечала; приказывавшей или погоняемой палкой и дрессированными псами. Он действительно чувствовал себя неловко, ситуация оставляла желать лучшего. И все же отец знал, что хороший солдат выполняет поставленную задачу — неважно, сколько времени потребуется, сколько нужно будет просить, торговаться или терпеть взгляды мужчин и женщин, возможно старинных знакомых из прошлого человека с медалями, которое он постарался стереть из своей памяти.
Жизнь простых людей текла по своим правилам. Отец их не знал. Он и понятия не имел, что в лавке нужно встать в очередь или что каждая семья приносит продовольственную карточку. Всему этому он, не жалуясь, учился на своих ошибках. Только крепче сжимал зубы и шевелил пальцами ног в своих новых ботинках обычного человека, более просторных, чем военные сапоги, но по какой-то неведомой причине не подходивших его натуре. Он понял, что его медали не имеют никакого веса в очередях за продуктами питания, по крайней мере те, которые носил он, те, что принадлежали врагу народа. Разумеется, он перестал их носить. Его награды также напоминали о том, кем он являлся раньше. Они выдавали его. Указывали на него. В этой своей новой мирной жизни папа хотел быть одним из многих, как все, безликим в очереди других безликих людей с продовольственными карточками в руках.
Одним из многих.
Поначалу неприязнь к нему была слишком заметной. Она висела в воздухе. Отцу не требовалось особой проницательности, чтобы почувствовать ненависть, разлитую в чешуе страны, в тех нескончаемых очередях, где люди делились друг с другом своей бедностью в ожидании рыбных палочек, картонных лотков с яйцами, печеньем, питанием для детей младше шести лет. Все видели в отце чужака, человека, который попал к ним из другой галактики, другого пространства — пространства власти, недоступной пониманию обычных людей, но внушающей им страх.
Папа тоже внушал им страх. Вернее, не папа, а тот, кем он был когда-то, много лет назад. Дела, которыми он когда-то занимался.
Невозможно все забыть в одночасье. Эти люди еще помнили не только как отец заикался, но и как его голос разносился по пыточным, требуя назвать адреса, имена, другие сведения, чтобы определить, кто враг народа, а кто его друг. Пережившие пытки говорили о нем: это человек, который тянет слоги, носит на груди медали и всегда кричит. Слишком обобщенное описание, чтобы соответствовать действительности, но так уж устроено воображение — оно богатое и живое. Если бы хоть один человек в этой очереди за продовольствием осмелился спросить у него: «Как ты спишь по ночам, сукин ты сын?» — папа спокойно бы ему ответил: «Лежа и с двумя подушками под головой, в темноте — полной, как потемки чужой души». А если бы кто-то настаивал: «Как же ты можешь жить после всего, что сделал?!» — папа ответил бы: «А что я такого сделал, кроме того, что честно служил моему народу и Генералу, любой ценой защищал достижения этой страны?! Я человек разумный и просто выполнял приказы. Разве приказы обсуждаются, спрашиваю я вас? Нет, их нужно выполнять. Я не мясник с руками по локоть в крови».
И действительно, он им не был. На папины руки не попало ни пятнышка крови, ни других выделений подозрительного происхождения — всякого рода жидкостей, которые тело выделяет через все существующие в нем отверстия в процессе опорожнения, похожем на побег. Если тело заключенного не могло покинуть пределы допросной лаборатории, оно, по крайней мере, пыталось это сделать в любом другом виде: жидком, газообразном или твердом — все равно. Это не имеет значения, потому что отец и пальцем не коснулся ни одного заключенного. На самом деле допросная и методы, которые там применялись, вызывали у него некоторую брезгливость, он считал их необходимым злом, приказом, не подлежащим обсуждению. Если перед ним оказывался враг народа, следовало вырвать ему ногти, проткнуть яички, выбить зубы. А если врагом была женщина, приходилось об этом забыть — женщина превращалась в вещь: прижечь ей грудь сигаретой, пустить по рукам, вот так тебе нравится, еще сильнее, гребаная сука. Крики в допросной лаборатории были обычным делом и не лишали его сна: еще раз т-ткни его, приказывал он, или: отведи его снова в к-колодец, или: поиграем в подводника, г-гаденыш, а потом уходил к себе в кабинет, чтобы немного вздремнуть, пока кто-то не постучит в дверь, чтобы сообщить: заговорил наш птенчик. Если заключенный уже в чем-то признался: сломался наш птенчик. Если пытки зашли слишком далеко: птичка уже не щебечет. С женщинами было сложнее всего, эти сучки хуже всего: засунь ее голову в ее собственное дерьмо, пусть узнает, с-сучка, кто тут хо-хозяин, пел отец из своего угла и снова засыпал, пока его не будили снова.