Настало время праздника для мух. Все как одна садятся на маму, можно сказать, в едином порыве, похожем на поэзию или безумие. Мухи взлетают все вместе, будто подчиняясь какому-то приказу, и тут же садятся на мамин язык, все больше чернеющий с каждой минутой, и на красные туфли на высоких каблуках. И исчезают во рту.
Мне всегда нравился черный цвет, поэтому мне не доставило никаких неудобств открыть мамин шкаф с одеждой. По трагической иронии судьбы вещи висели на вешалках как мама на скакалке. Я выбрала платье — самое красивое, черное, с вышивкой, прекрасно оттеняющее мою кожу и цвет глаз — я всегда хотела его присвоить. Оно село почти идеально. Когда я надела платье, мне показалось, что я натянула на себя кожу своей матери. И надо сказать, так и было, потому что, увидев меня, отец произнес безучастным голосом:
— Ты слишком похожа на свою мать. — Банальная фраза, на которую можно ответить только со снисходительной улыбкой, которой я даже не попыталась придать искренности.
Он сукин сын, окей, я об этом всегда буду помнить. Папа сукин сын, а мы, значит, сукины дети. Пусть даже он перестал использовать зловонную приставку к нашим именам и не заикался, — есть вещи, которые невозможно забыть и выкинуть из головы. Думаю, это что-то вроде мести и внутреннего удовлетворения.
Отец собственной персоной спустился в подвал в поисках мамы. Теперь смешно об этом вспоминать, но он тогда закричал. Нам показалось, он чуть ли не влюбленными глазами смотрел на маму, висящую прямо напротив пазла Калеба как недостающий элемент, завершающий это произведение искусства, — маму, всю покрытую мухами.
— Суки, паршивки, отступницы! — кричал отец, тщетно пытаясь их согнать. Все знают, как настойчивы насекомые и как их притягивает начинающийся процесс разложения. Известно, что обоняние мух развито намного лучше нашего. Тело мамы превратилось в мясную тушу, и мухи облепили ее, предвкушая пир, жужжащую оргию, гудящую радость: пища найдется для каждого, маминого мяса хватит на всех — ее труп превратился в настоящий алтарь.
Думаю, мухам понадобилось время, чтобы понять, что человек, отгоняющий их, не отступит. С каждым взмахом его руки все больше насекомых взлетало с поверхности трупа в воздух, в конце концов они сбились в рой над головами мамы и папы. Некоторые из них, самые отчаянные, садились на руки живого мужчины и на язык мертвой женщины. Какими прекрасными местами, манящими садами казались эти части тела для мух!
Отец громко позвал нас:
— Калеб! Касандра!
Некоторое время спустя раздалось:
— Калия! — Как будто на это имя кто-то мог откликнуться.
Калия, естественно, осталась безучастной. Она продолжила жевать мелки и нарисовала на белом листе еще одну анатомически безупречную муху. Но и только. Это был всего лишь рисунок на белом листе, набросок гениальной девочки, в котором не было заметно ни движения крыльев, ни других признаков жизни. Калеб выглянул из-за моего плеча, посмотрел на лист бумаги и рисунок и пожал плечами, не произнеся ни слова. Бесполезно просить объяснений у Калии. Она не разомкнет губ, и мы никогда не узнаем, были ли те мухи когда-нибудь живыми или всего лишь стали плодом нашего воображения, иллюзией, порожденной заточением и желанием мести. Калеб вновь пожимает плечами. Он так же, как и я, помнит песни мух и помнит, как они поддерживали нас, но сейчас даже эхо их жужжания начинает стираться из памяти, как странный рисунок девочки.
Снизу, из подвала, снова раздался голос отца:
— Калеб! Касандра!
Мы не спешили спускаться. Нас одолевали серьезные сомнения. А если это очередная уловка, чтобы испытать нашу верность, или скорость реакции, или память? С некоторых пор невозможно было понять, когда нас подвергают проверке, а когда нет. Дом и допросная лаборатория стали почти неотличимы друг от друга. Страх убеждал нас не покидать пространства наших комнат.
— Папа в подвале, — прошептал Калеб за моей спиной и указал вниз, туда, откуда слышался голос отца.