У брата дрожали руки. Он наверняка подумал, что отец нашел его произведение искусства, созданное из частей тел кроликов и других животных-самоубийц, и теперь пришел час расплаты, момент истины, когда папа превратится в начальника допросной лаборатории и примется дробить руки, выдергивать ногти, позовет своих дрессированных псов, засунет наши головы в унитаз, помочится на нас и снимет скальп.
— Что будем делать? — спросил меня Калеб с перекошенным лицом.
Как героиня настоящей драмы, я ответила ему: — Спустимся.
— Спустимся?
— Двое против одного, Калеб. Если он тронет хоть волос на наших головах, то дорого за это заплатит.
— Но как?..
Окей. На самом деле я никогда не поддерживала убийства кроликов, и мне не нравились сомнительные пазлы, которые Калеб создавал из костей животных-самоубийц. Правильно сказала мама: я чудовище, но другого рода. Тем не менее в тот момент нас с братом связывало что-то вроде семейных уз, нас объединяла не только ДНК, но и желание выжить.
— Разобьем ему голову? — рискнул предложить Калеб. — Или… раздавим?
— Наверное. Молотком. Или лопатой. Ага, точно. У тебя есть лопата?
— Нет.
— Тогда, может, молотком?
Глаза моего брата наполнились безумием.
— Касандра, ты серьезно?
— Слушай, убийца кроликов, то, что находится там внизу, в подвале, твоих рук дело. Хочешь пойти один?
Его молчание было красноречивее любых слов.
— Успокойся, убийца кроликов. Разбить голову — все равно что ударить по тыкве… наверное, — сказала я и тут же почувствовала приступ тошноты. По правде говоря, перспектива убийства не очень меня радовала, тем более убийства нашего отца, но так уж вышло, все зависит от сценария, а в искусстве импровизации мне нет равных.
Одной из немногих добродетелей моего брата была практичность. Не составляло никакого труда прочесть его мысли, являвшиеся, как и все в этом доме, мыслями мух: они жужжали перед его глазами — его взгляд был идеальной партитурой, главной темой которой выступала смерть. Надо сказать, из-за своей близости к образу вершителя судеб Калеб в роли апокалиптического ангелочка или суицидного повелителя животных знал толк в подобных делах. Руки его тут же перестали дрожать, а лицо скривилось в гримасе, которая в других обстоятельствах и в другое время могла бы показаться смешной, но только не здесь и не сейчас, когда Калеб подбирал орудие убийства — тупой предмет, например молоток или средневековые тиски для сплющивания головы. Но напрасно. Результат его усилий можно описать только так: абсолютно нулевой. Зная толк в насилии, отец не держал опасных предметов в доме — идеальном месте, где обитала его семья. Калеб пожал плечами и произнес фразу, похожую на только что выученный стих:
— Если толкнуть его прямо на стену, он размозжит себе череп.
— Я преподнесу кусочек его мозгов своей возлюбленной как трофей, — ответила я, разыгрывая сцену из трагедии.
Калеб только пожал плечами:
— Извращенка.
С тем мы и спустились. Заговорщики. Варвары. Примитивные недоросли, мы были готовы совершить жертвоприношение.
Отец продолжал кричать:
— Калеб! Касандра!.. Калия!
Внизу царил полумрак, и тем не менее посреди всего беспорядка невозможно было не заметить мамин труп. Это был красивый труп. Я сейчас не про очевидные биологические признаки удушения: недержание, про которое мама точно не подумала, надев цветастое платье. Казалось, там висела сама весна в красных туфлях с черными подошвами. От этих туфель появлялись мозоли — зато какая красота! Ради красоты приходится терпеть, часто повторяла мама, которая уже больше никогда не задастся вопросом, что такое красота, ради чего стоит терпеть кровавые мозоли, хорошая ли она мать, — она уже не задумается ни над чем, потому что, если после смерти существуют какие-то мысли, мама сосредоточится только на мухах, на своих новых подружках, которые покрывали ее тело с головы до ног. Ну, я, конечно, утрирую. Они покрывали ее почти полностью, но то тут, то там виднелся фрагмент ее платья, носок туфли или палец, а рядом стоял человек-муха, то есть папа, который прокричал:
— Калеб! Касандра!
И тут же нас увидел, а может, еще раньше услышал наши шаги.
— Помогите снять вашу маму! — И затем: — Нельзя, чтобы Калия увидела! Мы не хотим нанести ей вред!
Когда ненавидишь своих родителей, как в моем случае, все их недостатки у тебя как на ладони. Значит, сейчас эта свинья беспокоится о Калии! Как бы не нанести ей вред! Бывают моменты, полные иронии, и не всегда они трагичны или драматичны, а скорее вызывают смех, они трагикомичны. И в тот миг мне пришлось собрать все свое терпение воедино, буквально собрать по частям и старательно пригладить. Не дай бог перед священным трупом матери из меня вырвется нервный смех или трагикомический хохот.