Сложно быть Касандрой. Я же говорю.
Отец повернулся к нам спиной и вновь принялся прогонять мух, время от времени глотая то одну, то другую, потому что продолжал выкрикивать приказы:
— Возьмите тряпку и помогите! Отгоняйте мух! Проклятые насекомые!
Я взглянула на Калеба. Не нужно было быть телепатом: моя мысль казалась настолько простой и ясной, что только такой тупой убийца кроликов, как он, не смог ее прочитать. Отец стоит к нам спиной. Не обращает внимания ни на что, кроме висящей мамы, похожей на простыню с рисунком из цветов и мух. Тот самый момент. То, что нужно, окей? К тому же фактор неожиданности. Накинуться на папу. Головой об пол. Размозженная тыква. Но Калеб посмотрел на меня и пожал плечами.
— Мы не можем ее так оставить, — прошептал он.
Мой нежный братик, убийца кроликов, ангелочек смерти…
Какалеб подошел к отцу и мухам. Что случилось дальше — понятно, не нужно быть гением, чтобы догадаться, достаточно идти по следам этой истории, и все становится ясно: мухи почувствовали присутствие Калеба и поддались зову смерти. Они поднялись с черного языка мамы, перестали садиться на отца и, жужжа, начали бороться за то, кто первой коснется провозвестника смерти.
Все закончилось очень быстро. Пол подвала устилало покрывало из мертвых насекомых, а перед нами слегка покачивался труп мамы, чем-то даже красивый, окей? У меня свои вполне обоснованные представления о прекрасном.
Отец без единой слезинки снял труп. Чем все кончилось? Сломанным каблуком. Маму бы взбесило то, что ее лучшие туфли были так глупо принесены в жертву при попытке спустить ее вниз, но в тот момент о маме никто больше не думал, даже Калия, которая продолжала рисовать у себя наверху мух — бессчетное количество мух: очень эффективная фабрика, исполнившая ее творческие планы.
Послышался голос отца:
— Мир потерял прекрасную жену и мать. — Он словно говорил речь перед собравшимися, и я бы сказала, хотя никогда не осмелилась бы произнести это вслух, что по его мушиному лицу скатилась фальшивая слезинка, достойная трагикомедии.
То, что произошло дальше, несколько меня разочаровало. Признаться честно, я бы предпочла, чтобы устроили долгие поминки. У нас уже появился предлог выйти из заточения, и кто знает, по моим расчетам, посреди слез и вздохов скорбящих и притворяющихся я смогла бы улучить момент и сбежать, по улице вверх, восемь кварталов, туда, где ждала меня моя шекспировская недвижимая возлюбленная, готовая позволить тереться кожей о ее металл, готовая вновь подарить мне свое ржавое счастье. Я даже выбрала красивый наряд — черное мамино платье, в котором я, по словам отца, была на нее похожа как две капли воды, и на довольное долгое время заставила Калию перестать жевать мелки, чтобы мы трое предстали перед всеми как идеальные скорбящие дети-притворщики. Даже Калеб приложил усилия и после эпизода с массовым убийством мух превратился в обычного подростка, сироту с поникшей головой. Выражение его лица казалось искренним.
— Думаешь, папа видел мою работу? — спросил он, усевшись рядом со мной на диване в гостиной.
— Да, но, наверное, не придал ей значения.
— Правда?
— Он бы тебя прибил. Может, он подумал, что мама ее сделала. Вроде логично. Судя по тому, как мама себя вела, она вполне могла собрать… Как ты называешь эту штуку?
— Пазл.
— Да, пазл.
Калеб сглотнул ком в горле, прежде чем сказать:
— Касандра, я должен тебе кое в чем признаться.
— Знаю, знаю, что ты предатель, тупица и ты испугался.
— С тобой невозможно разговаривать.
Калеб скрестил руки на груди, закусив нижнюю губу, — надулся. Он думал, меня это заденет, но я лишь поправила подол своего платья сиротки-принцессы. Он не выдержал первым:
— Ты видела, Касандра? Она вся была покрыта мухами.
— Это мухи Калии, — ответила я. — Мухи конца света. И что-то в этом роде.
— Я не уверен. Ты видела ее рисунки сегодня?
— Да, и что?
— Те мухи не были живыми.
— Да, но ты также видел и других, правда? Тех, предыдущих, ты же помнишь.
— Не знаю, Касандра. Скорее всего, да, но что, если нам все показалось? — Калеб пожал плечами: — Я думал, это будут бабочки. Разве мама не говорила, что…
— Думаю, это небольшая погрешность. У этих тоже есть крылья.
— Но ты разве не поняла? — Его глаза сияли.