— Что?
— Мама была вся покрыта мухами. Прямо напротив моей работы… Мама сделала это за меня.
— Сделала что?
— Закончила пазл. Мама оказалась той самой частью, которой не хватало.
— Мои поздравления, — иронично прошептала я. Честно говоря, не то чтобы я вкладывала в голос столько иронии, сколько прозвучало, но ничего не поделаешь.
— Да что ты понимаешь в творческих муках художника? — произнес брат.
— Калеб, ты убийца кроликов, а не художник. А теперь еще и убийца мух. Как жаль, что ты неспособен стать убийцей отца.
— Если нам повезет, мухи все сделают за нас, правда?
— Типа того. Наверное, когда-нибудь, — ответила я и пожала плечами.
Калеб ответил мне похожим, почти идентичным жестом. По правде сказать, иногда я забываю, что по нашим венам течет одна и та же кровь и мы ведем себя схожим образом.
— Не повторяй за мной. Это некрасиво.
Вместо ответа брат снова пожал плечами.
С Калебом все понятно — он безнадежен.
Так же как и я, он надеялся сбежать, воспользовавшись похоронами и поминками мамы. Сложно было сказать, чего хотела Калия, но она, во всяком случае, уже не грызла мелки и медленно водила карандашом по бумаге, словно прямо сейчас упадет без сил или заснет. Всем нам не повредило бы немного свежего воздуха, и каждый из нас лелеял надежду вдохнуть его уже сегодня, возможно, даже через несколько часов, когда папа все подготовит.
Мы так и сидели одетыми на старом диване в гостиной. Несколько часов подряд. Терпеливо ожидая. Может, папе нужно было время. Он остался наедине с маминым телом там, внизу.
Ожидание тянулось бесконечно.
Наконец отец поднялся из подвала, но даже не взглянул на нас.
— По комнатам, — приказал он.
— Мы хотим попрощаться с мамой, — попросила я мелодраматичным тоном старшей сиротки. — Это наше право. Мы хотим пойти на поминки.
— Поминок не будет.
— Ты оставишь тело разлагаться там внизу?
В глазах отца отразился ужас.
— Кремация, — услышали мы.
Так угасала в нас надежда выйти из дома.
Так умирала во мне мечта воссоединиться с возлюбленной и почувствовать на своей плоти ее ржавчину.
На Калебе лица не было. На поминках он мог увидеться с Тунис. Очень маловероятно, что правда, то правда, но, так или иначе, она наша двоюродная сестра, мама повесилась, не каждый день происходят такие вещи, чудеса случаются, и Калеб не терял надежды.
— По комнатам, — вновь прозвучал отцовский приказ. — Сейчас же.
И мы подчинились. Голос отца дрожал, как всегда перед вспышкой ярости.
Все из-за чертова страха.
Гребаный страх.
По дому уже не разносился звук маминых шагов — этот размеренный стук каблуков, по которому мы могли определить время.
По мне, мама спланировала эту страшную месть: оставить нас наедине с отцом и звуком его шагов, намного более тихих, чем звонкий стук ее каблуков.
Папа проходит по коридору.
Теперь слышно только гудение мух, их становится все больше. Не знаю, ожившие ли это рисунки Калии, или все дело в свежем трупе, запах которого их привлекает. Не знаю, что и думать, но они здесь.
В лаборатории под названием дом что-то изменилось. Девочка замечает это и пытается съесть мелок, но всякий раз, как она пытается это сделать, появляется чья-то рука и вытаскивает его изо рта прежде, чем ей удается его разгрызть. У мелков особенный привкус, самые вкусные красного и синего цвета. Сначала их надо не спеша разжевать, чтобы красный и синий вкус обволокли зубы и язык. Иногда она выплевывает кашицу, не все частички можно проглотить. Некоторые из них не проходят в горло, возвращаясь на язык, и она продолжает жевать эти крошки. Калия сердится, потому что рядом с ней все время рука, которая залезает ей в рот и ковыряется там. Почему эта рука раз за разом вынимает изо рта мелок, крадет его, разжимает ей челюсти и вытаскивает жвачку? Рука никогда не отвечает на этот вопрос, только делает, что ей заблагорассудится, потому что считает себя начальником этой лаборатории под названием дом и обладателем ключа от рта Калии. Как же ошибается эта рука, и как же она об этом пожалеет. Мужская рука с грубыми пальцами — сложно представить себе что-то более отталкивающее.
Сегодня Калия не рисует, листы бумаги и карандаши исчезают, как и солнечный свет.
В лаборатории становится темно.
Немного погодя Калия обнаруживает другие, менее осязаемые перемены. Она не сразу улавливает их, потому что эти изменения не причиняют вред ее телу, не вторгаются в ее рот и не отнимают у нее вещи. И все же спустя время Калия отмечает, что перестал звучать один из голосов, звуков в доме стало меньше. Очень странно понимать, что какие-то звуки исчезают, уступая место другим. Уже не слышно звонкое тук-тук, теперь его заменило вездесущее ж-ж-ж. Иногда она видит, как мухи садятся на руку мужчины.