Дом стал лабораторией, но не той, где отец пестует свою единоличную власть, а местом, в котором готовятся и другие идеи, закипающие в чертовом летнем зное. Дом превратился в лабораторию для старшей сестры и Калеба. Даже для Калии. Мухи стали продолжением их младшей сестры. Их цель — мучить всех, а особенно отца. Их метод пытки — постоянное гудение, смешивающееся со звуками оргазма Касандры. Скорее так: мухи роятся над оргазмом Касандры. Калеб обнаружил, что дом уже не просто лаборатория, а настоящая скороварка. Совсем скоро клапан вылетит под напором, и все содержимое взлетит в воздух, даже образ Тунис, даже смутное воспоминание о нем.
Начался обход. Отец заглядывает в комнаты. В каждую по очереди. Он никогда не раздвигает занавески. Солнце перестало существовать. Отец покашливает, перед тем как войти в спальню Касандры, но дочь не спешит останавливаться — хочет сначала кончить и насладиться оргазмом. Поэтому папа задерживается перед закрытой дверью, возможно раздумывая, стучать или не стучать, входить или не входить. Мятежники всегда непредсказуемы, а их оргазмы и подавно.
Этот человек верит в вечный покой после смерти. Он не верит в существование еще одной жизни, кроме той, которую мы проживаем. Ему очень важно верить в это, потому что, если бы мертвые не находили покой, его бы ждали кошмарные ночи — ночи, наполненные воспоминаниями не только о маминых туфлях, но и о заключенных из далекого прошлого, а особенно мыслями о его детях, которых он только теперь начинает понимать.
Воспоминания причиняют ему страдания, но больше всего его мучают вездесущие мухи. Сначала он думал, что все дело в груде гниющего мяса и костей, которую он обнаружил в подвале в день самоубийства жены. Он собрал с пола все косточки, разрушил связи между составными частями, представляющими собой кусочки высохшей кожи и обломки костей, думал, что запах исчезнет, а с ним и мухи оставят в покое его и всю семью. Потом он заставил себя не думать об этом сооружении. И сумел избежать мыслей о том, что это дело рук будущего великого архитектора. Пусть лучше вина будет на мертвых. Лучше винить усопшую жену, чем иметь дело с кучкой мятежников.
Над его головой жужжит прожорливая муха. Назойливая муха. Может, не одна, а несколько мух, летающих по кругу, жужжа и гудя, проклятых мух, появившихся ночью от других чертовых мух. С ними невозможно договориться, прийти к соглашению, сделать паузу. Человек с медалями все никак не свыкнется с назойливостью мух, которые кружат над его головой, пытаются залететь в рот, заползают в ноздри, садятся где заблагорассудится и обращают в прах все, к чему прикасаются их крылышки.
Утро, когда Калия заговорила, ничем не отличалось от множества других. Не случилось ничего необычного, что стало бы четкой границей, отделившей прошлое от настоящего. Все было как всегда, разве что девочка впервые в жизни оторвалась от своих обгрызенных мелков, карандашей, кисточек и белых листов бумаги, и из дальнего угла гостиной донесся ее голос:
— Бог — это жирная муха.
Она произнесла это четко, не заикаясь и не растягивая слоги, а потом закашлялась, словно подавившись своими же словами:
— Мне не нравится свекла.
И повторила:
— Свекла — это не еда.
Отец постарался отвлечься от своих мыслей, чтобы сосредоточиться на том, что говорит девочка, никогда раньше не испытывавшая потребности вслух выражать свое мнение.
— Что ты говоришь? — уточнил он.
— Я хочу торт. — Похоже, этой фразой она завершила свою речь.
Усилия большой жирной мухи проникнуть в папин рот наконец увенчались успехом. Она улучила момент и завершила свою жизнь полетом в один конец. Отцу пришлось ее выплюнуть, полуразже-ванную, на пол. Раскушенная почти пополам, муха еще шевелилась. Она попыталась взлететь или отползти, но папа почувствовал вкус мести — его сапог неумолимо опустился на насекомое.
— Не надо было так делать, папа, — пожала плечами Калия, повторив жест, которым злоупотребляли ее старшие брат с сестрой и который придавал им глуповатый и даже скучающий вид. — Мухам не нравятся такие мятежники, как ты. А Бог-муха на тебя смотрит.