— Какой бог?.£ё§ Отец почувствовал, что начал растягивать слова. Это было предвестником заикания, подступавшего к горлу.
— Бог-муха следит за мятежниками, — повторила Калия резким тоном, словно устав говорить одни и те же слова людям, которые не способны понять их сразу. — Бог-муха говорит, что время пришло. Ну, ты знаешь, то самое время. Твое время. Время умирать.
Так сказала девочка и тут же вернулась к своим рисункам.
До появления на свет Калеба и Калии я была просто Касандрой.
Теперь все изменилось. Теперь я часть нерасторжимой троицы.
Роль главной героини сменилась для меня ролью наблюдателя. Каждое утро я усаживаюсь в гостиной и наблюдаю за своей сестрой Калией и за тем, как она рисует.
Белый лист похож на ковчег: он объемлет все, любую форму существования. Не буду останавливаться на этом подробно, но у Калии очень богатое воображение.
— Касандра, мне не нравится свекла, принеси мне что-нибудь поесть. Что угодно, кроме свеклы, — иногда просит она, поднимая на меня взгляд.
Я молча подчиняюсь. Теперь говорит Калия, а я благоразумно храню молчание. Боюсь? Да, возможно. Самое разумное сейчас — закрыть рот и открыть холодильник. Там все еще можно найти какую-то испорченную еду, но, похоже, Калию не смущает засохший пирог, кисловатые помидоры или заплесневелый хлеб. Годится все что угодно, кроме свеклы. Она не жалуется, пережевывая несвежие объедки, которые отец скопил в холодильнике за те давно минувшие смутные дни.
Она жует и проглатывает.
Жует и проглатывает.
Рисует.
— Где папа? — осмелилась я спросить ее в то утро. — Что ты с ним сделала?
— Папа наверху, — ответила она — я все еще никак не привыкну к ее голосу. — Разговаривает с Богом-мухой. Бог-муха его наказал.
Отец никогда не был хорошим человеком, это правда.
Думаю, быть чем-то или кем-то хорошим, ну не знаю, например хорошим человеком, довольно сложно.
Он попытался стать хорошим домашним тираном, это да, следует признать, несмотря ни на что.
Когда я поднимаюсь в его комнату, мною движет не сочувствие или жалость к покинутому всеми опальному королю. Я поднимаюсь, потому что мне интересно. Как ребенку, который вспарывает живот ящерицы, чтобы увидеть, бьется ли ее сердце.
Дверь в папину комнату не заперта, там царит полумрак, и вскоре мои глаза начинают что-то различать.
Человек приспосабливается ко всему. Отец погружен в свою собственную допросную лабораторию, в свой разум тирана: он присел то ли на какой-то старый предмет вроде кресла, то ли на край кровати. Сначала мне кажется, что он там один. Старый одинокий старик. Маленькая сгорбленная фигура. Потом, присмотревшись, я различаю в темноте, что он надел военный мундир и медали.
Потом я слышу гудение.
На самом деле оно там присутствовало все это время. Оно постоянно в этом доме, поэтому я не сразу его улавливаю. Мухи давно уже стали частью нашей семьи, этой лаборатории больших и маленьких тиранов.
Если мухи кому и подчиняются, то только Калии.
Они жужжат по своим правилам.
И умеют мстить.
Они там — на теле моего отца, ползают по всему, что ему когда-то принадлежало, и откладывают яйца, шепчут о своих мушиных приключениях, справляют нужду на его медалях, коже и мундире. Папа превратился в общественный туалет для мух. Отец — уборная для Бога-мухи. Отец уже не разговаривает. Не произносит ни слова. И ни на что не реагирует.
Папа, — подхожу я к нему, — послушай, папа, — повторяю чуть громче. — Там внизу не осталось еды. Давай я пойду что-нибудь куплю?
Ходячие мертвецы из книжек и то среагировали бы поживее. Но отец недвижим. Он даже не живой мертвец и не дышит, как мамин прах в урне, стоящей там внизу.
Я подхожу к нему и забираю ключи, замаранные испражнениями насекомых.
Я закрываю за собой дверь. Последнее, что я вижу, — силуэт отца, с каждой минутой все больше покрывающийся мухами, которые стали неотъемлемой частью его естества, дыхания и самого физического существования.
Гудение продолжается.
— Все, кроме свеклы, — напоминает Калия, когда видит, как впервые за два месяца я открываю дверь.
Эпилог
У этой истории очень простой конец, поэтому я решила пожертвовать описанием шекспировских страстей, которые мне очень хотелось бы здесь привести, в пользу правдоподобности.
Мы никогда не были обычными. Ни раньше, ни потом, когда лето закончилось и двери дома вновь распахнулись. Мы трое выросли в каком-то смысле так, как растут дети преступников.