Он же никогда не садится за стол, пока не съедят первое блюдо. Я удивляюсь, как ему хватает еды для стольких едоков: он кормит зараз четыре сотни человек. Тридцать мулов только и делают, что без конца подвозят разнообразную снедь, каплунов, кур и всевозможную дичь. Удивительно, как много Маршал трудится и как мало спит. Пообедав и поев сладостей, снова собирают они совет: выясняют, есть ли поблизости города, замки и места, занятые турками, сколько людей необходимо, чтобы отвоевать их, какой полководец туда отправится, нужно ли брать с собой бомбарды или прочую артиллерию; и он немедленно берет на себя заботу об этом. Могу сообщить вам, сеньор, что мы отвоевали около семидесяти укрепленных мест. Таковы замечательные обычаи, которые блюдет великий Маршал — несомненно лучшие, чем те, которых, будучи Маршалом, придерживался до него герцог Македонский.
Что скажете о родичах Маршала? Как показали они себя в сражениях? — спросил Император.
Прекрасно, сеньор, — сказал коннетабль. — Сегодня ночью или завтра прибудет сюда Диафеб со знатными сеньорами. Он сопровождает пленных.
Как! — воскликнул Император. — Разве есть еще пленные?
Пресвятая Дева, да! — ответил коннетабль. — Сюда направляются герцог Анд- рийский, герцог Мелфийский, сын герцога Калабрийского и многие другие графы, бароны и рыцари, взятые в плен.
При этих словах все обрадовались еще больше.
Не мешал ли вам Маршал исполнять дела главного коннетабля? — спросил Император.
Нет, сеньор, напротив, — отвечал коннетабль. — Едва вручил он мне письмо от Вашего Величества, как тут же сказал, чтобы я исполнял при нем свои обязанности в лагере так же, как и при герцоге. И пожелал он, чтобы его коннетабль, которого он привез с собой, был моим помощником, ибо я появился в лагере первым и имел потому право первенства. В этой войне, сеньор, мы выигрываем лишь стараниями Тиранта.
На следующий день Диафеб, под звуки труб и бой барабанов, вошел с пленными в город. И Император, и все жители были в изумлении от их великого множества. Когда прибыли они на площадь перед дворцом, Император стоял у окна. Выказывая свое глубокое почтение, Диафеб низко ему поклонился, а затем быстрым шагом поднялся к нем)7 в покои и поцеловал руку ему, Императрице и прекраснейшей Принцессе. Когда поцеловал он руку и всем дамам, то подошел вновь к Императору и передал ему от Тиранта слова благословения, любви и расположения. И милостивейший Император выслушал их с великой приязнью. Затем Диафеб сказал ему:
Ваше Величество, прошу вас отпустить меня на свободу, ибо тот, кто стережет пленников, и сам в плену, ведь каждый из них рвется проявить свое мужество в ущерб благородству; а посему я желал бы, чтобы вы забрали этих пленных к себе, ибо охранять их весьма опасно: хотя и побежденные, честь свою они желают сохранить. И поскольку люди посвященные убедятся, что я выполнил долг верности, то рассудят — каждый со своей стороны, — что я поступил справедливо или нет, но не без основания на то. И дабы желание мое с вашим согласовано было и осталась бы о сем память в будущем, я прошу нотариусов составить о том свидетельство и предать его оглашению. И ее высочество Принцессу Греческой империи, а с ней — несравненную Эстефанию Македонскую, добродетельную Заскучавшую Вдову, а также — самое красноречие — Усладу-Моей-Жизни и, наконец, достойнейшую, щедрейшую и блаженнейшую Императрицу, источник всех благородных знаний, прошу я засвидетельствовать, что я вернул свой долг, доставив пленников.
Когда документ был составлен, Император принял от Диафеба пленников и долго расспрашивал его, как обходился с ними Тирант и что за честь им оказывал. Диафеб рассказал ему, каким образом содержал их Тирант, и тогда Император приказал поместить их в самые надежные башни своего дворца.
Когда Диафеб увидел, что настало время поговорить с Принцессой, то отправился он в ее покои и нашел ее там в окружении всех дам. При виде его Принцесса поднялась и направилась к нему навстречу. Диафеб же поспешил к ней, преклонив колени, поцеловал ей руку и сказал:
Поцелуй сей — от того, кого Ваше Величество заточило в еще более прочные башни, чем привезенных мною пленных.
В это время подошли к ним придворные девицы, и Диафеб не смог ничего добавить, боясь, как бы они его не услышали. Но Принцесса взяла его за руку, отвела к окну и усадила его там. Сев рядом с ним, она позвала Эстефанию, и Диафеб сказал следующее:
Если бы море превратилось в чернила, а песок — в бумагу, то все равно, я думаю, их не хватило бы, чтобы описать свидетельства любви и нежности, а также многочисленные пожелания, которые щедрый и доблестный Тирант посылает вам. Ведь все начинания проясняются, когда достигают цели, и тогда-то и видим мы, кто есть кто, и награждают и карают каждого по его делам; любовь же, сама, опасностей не таит, но храбрый рыцарь не ведает, смерть или слава будут ему наградой. И не стоило бы вам так любить жизнь, если бы не узнали вы любви столь замечательного Маршала, какой имеется теперь у вас, того самого, что лишился свободы, увидев вас. Я расскажу о той части его жизни, с коей не сравнится жизнь ни древних глубоко почитаемых рыцарей, ни нынешних, ни каких бы то ни было еще. И никто, кроме него, не достоин получить от вас награду.