Услышав такую речь, задумался король и спросил:
Как же доставишь ты мне короля Тремисена и его дочь, если всем отлично известно, что стоит посередь города замок столь неприступный, что никому на свете туда не войти?
И ответил еврей:
Коли со вниманием выслушал ты мои слова, должно быть, заметил, что обещал я провести воинов не в замок, а в город, поскольку король более всего любит находиться во дворце, что построен в городе, а в замок прибывает лишь в случае крайней нужды. И можешь не сомневаться, господин, сумею я устроить это дело.
На том они сговорились, и еврей обещал принести щедрые подношения, коли устроится свадьба его дочери. Сей же час послал король за главным стражем, и, как прибыл тот пред королевские очи, спросил его Скариан:
Есть у тебя на службе еврей, что ходит в лагерь продавать масло?
Да, господин мой, — ответил страж, — служит он у меня, продает масло, а еще иногда чинит обувь.
Ступай и немедля приведи его ко мне.
Когда пришел молодой еврей, спросил его Скариан, из каких он будет краев.
Господин, — отвечал тот, — как говорил мне отец, с самых давних времен живем мы здесь, служа вашей милости, потому я — ваш верный подданный.
Слушай же, — сказал тогда король, — что скажу я тебе. Как есть ты мой подданный и слуга, а я желаю поощрять слуг моих, любить их и почитать выше других, вот что я задумал: быть свадьбе твоей и Иями, дочери Иакова — самого богатого купца-еврея во всей Берберии. Десять тысяч дукатов получишь ты за нее приданого, и я дам две тысячи — на золотые шпоры. И будь мне благодарен за то, что вспомнил о тебе.
А молодой еврей, притворяясь, что огорчен и разгневан королевскими словами, так отвечал, собравшись с духом:
Господин мой, известно мне великодушие вашей милости, знаю, что помните вы о подданных, заботитесь о них, возвышаете их. Мне же, человеку ничтожному, слишком много чести, что вспомнила обо мне ваша милость, за то целую я ваши руки и благодарю бесконечно. Но прошу я простить меня за то, что не смогу вступить в этот брак, даже если дадут за невестою вдесятеро больше. Давно уже добивается этой свадьбы отец девушки, но, как бы тяжко ни пришлось мне в жизни, не бывать этому. Лучше мне умереть, чем совершить такую ошибку.
Да о какой ошибке ты толкуешь? — сказал король. — Ты беден и ничтожен, а он — богат и пользуется уважением у всех евреев, что только населяют эти земли. Разве может тут выйти для тебя какое бесчестье или беда? Напротив - породнившись с ним, поднимешься ты высоко и станешь между господами, ибо нет ему равных в умении льстить важным людям и плести интриги. Одумайся и помысли, сколько может он для тебя сделать! Будешь потом на коленях целовать его ноги!
Да не допустит Бог, — сказал еврей, — чтобы в сердце моем поселилась подлость, да не отяготит навеки страшная эта ошибка мою душу! И дабы знала твоя сиятельнейшая милость, отчего я так упрямлюсь, и простила мне мои слова, расскажу я все по порядку. После того как схватили в великом городе Иерусалиме святого и справедливейшего из людей по имени Иисус, и связали его, и привязали к кресту, и на том кресте распяли, все евреи, что населяют этот мир, на три рода разделяются. Первые — это те, кто приговорил его к смерти: и сегодня легко их опознать в толпе — беспокойны они и суетливы, без конца пустословят и размахивают руками, нет им ни в чем веры и покоя, и неведом им стыд. Вторые — это те, что исполнили казнь, те, что били его, и связали, и распяли, и надели на голову его терновый венец. Те, что разыграли между собой одежды его, и хлестали его по щекам, и плевали в лицо ему. И их нетрудно отличить: никогда не смотрят они вам прямо в глаза, но тотчас отводят взгляд, и великого труда им стоит поднять глаза к небу, таков и тот, кто жаждет стать моим тестем. Третьи же ведут начало от царя Давида. И они были в тот день в Иерусалиме, но ни в чем не было их согласия, — исполнившись сострадания, собрались они в храме Соломоновом, дабы не видеть того ужасного злодеяния, что совершили над святым и справедливейшим из людей. И поскольку не было на то их согласия, сделали они все, что в их силах, дабы облегчить страшные его муки. Еще легче тебе будет отличить их: люди эти любезны и добросердечны, просты и покойны, любят ближнего своего и в разговоре никогда не отводят взгляда. И поскольку сам я принадлежу к этим последним, не след мне портить благородную кровь смешением с негодной кровью, которую вечное горе очернило, не хочу я запятнать род, что продолжат мои дети, — пусть наследуют они ту кровь, что дана мне от рождения. А дружбу водить с теми, кто к первым двум родам принадлежит, боюсь я больше смерти, и даже говорить с ними горько мне и стыдно.