Все это, как легко можно понять, было в ее обьяснениях смело, убедительно и свежо. Контекстуально актуализированно, в общем. Но мне почему-то все равно не нравилось. Делать нечего, не устраивает современное искусство? - терпи и смирись.
Впрочем, художественный критик Екатерина не ограничивалась мигающими телевизорами. С недавних пор у нее в голове что-то коренным образом перемкнуло, заклинило, и она стала писать гневные политические статьи, примерно вот в каком духе:
Индивидуальный, дискурсивно освоенный выбор не может быть навязан. Защищать свободу или потворствовать тирании - личное дело каждого. Но вменяемый человек, заново критически воспринявший марксистскую теорию, понимающий, что живет в полицейском государстве, должен отказаться от фашистской пропаганды, которой увлекается наша крупная буржуазия, фундаменталистской пропаганды, которой дурят трудящимся головы корпоративные и гламурные хозяева русского капитализма.
- Вы же собираетесь делать левый журнал. Вам же нужна защита прав трудящихся, так? Так пойдите и познакомьтесь с Екатериной, может, она вам подскажет что-нибудь ценное! - искренне посоветовали мне.
По поводу трудящихся мне было нечего возразить. Я решился.
Невысокая, кудрявая женщина в кожаной куртке сидела со мной за столиком и внимательно на меня смотрела. Совершенно без всякой агрессии, так, как ветеринар смотрит на карликового пуделя, которого ему предстоит усыпить. Я застенчиво ерзал. Ее глаза были похожи на гвозди, ржавые, но очень острые, которые мой прадедушка держал в деревянном ящике, где-то в сарае. Я стал смотреть на салфетки.
Она молчала и слушала.
- Жу-жу-журнал, - почему-то начал я заикаться, - предназначен для интеллигенции, но, как нам представляется, должен быть антибуржуазным. - Таким, знаете ли, социально ориентированным, - сказал я льстивым голосом.
Критик Екатерина нахмурилась.
- В чем-то даже социалистическим, - испуганно добавил я, поглядев на нее.
Снова молчание.
- Мы хотим защищать права трудящихся! - выкрикнул я наконец, и опять спрятался взглядом куда-то в салфетку.
- Так-так, - вежливо сказала художественный критик Екатерина. - Скажите мне, пожалуйста, вот что. Кроме идеологической, социальной тематики - что еще будет в журнале?
Я облегченно вздохнул: наверное, - подумал я, - она услышала про трудящихся и решила, что мне можно уже доверять. Ну, теперь будет легче.
- А еще мы планируем заниматься краеведением, заниматься, понимаете, защитой старой Москвы, сейчас ведь известно какая происходит архитектурная катастрофа…
- Что вы сейчас сказали? - ровным, ледяным голосом спросила критик Екатерина, мерно постукивая двумя пальцами по столу.
Я дернул рукой и уронил солонку. Она с грохотом брякнулась на пол.
- Кра-ра-еведение, - залепетал я, судорожно пытаясь улыбнуться одновременно и критику Екатерине, и подбежавшему официанту. Улыбка у меня выходила плохая, только на одну щеку. - Усадьбы, особняки… - кажется, я по-прежнему что-то блеял.
- Усадьбы! Особняки! - художественный критик Екатерина взялась двумя руками за стол и вгляделась в меня, как в разбитое зеркало. - Развлечения эксплуататоров, памятники архитектуры, - она чеканила это с такой ненавистью, будто бы слово «архитектура» означало что-нибудь особенно стыдное, - барские домики, садики, башенки и дворцы! Нравится вам это все, да? Значит, вы поддерживаете эту мерзость! А еще рассказывали мне про антибуржуазность, разводили социальную демагогию!
Я клонился куда-то под стол и хотел уползти, виляя в воздухе ногами.
В ту минуту я разом сменил декорации, вдруг почувствовал себя, как буржуазный заложник в ЧК, а совсем не как комиссар в заседании. Я так отчаянно, так романтически страстно боролся с наступающей на меня современностью, так мечтал о спасении гибнущих, преданных, пыльно-архивных двадцатых - и тут они выросли передо мной, никуда не терявшиеся, хищные и злые. Ведь художественный критик Екатерина и была сама современность, контекстуально актуализированная, критически воспринявшая, радикальная, дискурсивная, словом, живая. Моя диктаторская мечта сбылась, но обернулась кошмаром. Диктатура - не я, а она. И уж она-то зарежет меня, как буржуазного поросенка, снесет и затопчет, вместе с пошлыми барскими домиками, и сделает это не хуже, чем любители инвестиций. И никакие права трудящихся мне не помогут. Я не трудящийся. Я - разводящий демагогию, фашистскую и фундаменталистскую пропаганду, мешающий переустройству Земли. Лишенец, что твой натюрморт на газетке. А таких добивают штыками.