Он взял карабин, привычными движениями разобрал его, почистил, смазал, собрал. Механические действия успокаивали. Зарядил магазин, вставил его с твердым щелчком. Звук металла, входящего в металл, был полон решимости.
Он подошел к тяжелой, бронированной двери бункера. За ней был воздушный шлюз, а за ним — внешний мир. Мир «Ржавых».
Рука сама потянулась к массивному стальному рычагу запорного механизма. Он замер. Сердце снова застучало, предупреждая об опасности. Выйти — значит подписать себе смертный приговор. Остаться — значит подписать его Свете.
«Береги…»
Он глубоко вздохнул, запах плесени и пыли заполнил легкие. Последний раз окинул взглядом свое подземное царство. Ящики с консервами, бочки с водой, радио, которое больше не говорило. Это была не жизнь. Это было прозябание.
Он рванул рычаг на себя.
Механизм с скрежетом и лязгом сдвинул тяжелые засовы. Потом второй. Третий. Дверь с низким гулом отъехала в сторону, открыв черный провал шлюза.
Алексей вошел внутрь, захлопнул дверь за собой. В полной темноте он нашел рычаг внутренней двери. Еще один скрежет, и створка поползла в сторону.
Его ударил в лицо воздух. Холодный, влажный, несущий странную, чужеродную смесь запахов: гнилой листвы, химической гари и чего-то сладковатого, почти медового, от которого слезились глаза и сводило желудок. Запах «Ржавчины».
Он стоял на пороге, карабин на изготовке, вглядываясь в предрассветный туман, окутывавший склон холма. Лес внизу был серым, безжизненным призраком. Ни птиц, ни насекомых. Только тишина. Та же, что и в эфире, но живая, насыщенная скрытой угрозой.
Он сделал первый шаг. Потом второй. Бетонный пол шлюза сменился мокрой, вязкой землей. Он вышел. Дверь бункера с грохотом захлопнулась за его спиной. Звук был таким же окончательным, как выстрел.
Он был снаружи. Один. В семистах километрах от дочери.
Алексей двинулся вниз по склону, к руинам загородного поселка, где, как он надеялся, можно будет найти транспорт. Старую «Ниву», «УАЗик» — что угодно с полным приводом и без излишеств. Его план был прост: идти на северо-восток, избегая крупных городов, очагов заражения и, по возможности, людей. Люди в этом новом мире были зачастую опаснее «Ржавых».
Он шел, пригнувшись, используя каждую складку местности, каждое дерево, каждый обломок как укрытие. Глаза выхватывали малейшее движение. Уши ловили каждый звук.
И он его поймал.
Не сразу. Сначала это было едва уловимое шуршание где-то справа, в кустах орешника. Алексей замер, прижавшись к стволу полузасохшей сосны. Поднял карабин, прицелился в сторону звука.
Шуршание повторилось. И к нему добавился другой звук. Сдержанный, глухой. Похожий на…
Кашель.
Алексея будто током ударило. Это был не человеческий, простудный кашель. Это был хриплый, лающий звук, словно кто-то пытался прочистить горло, набитое песком и ржавыми гвоздями. Он знал этот звук. Слышал его по рации, в последних трансляциях новостей, перед тем как все рухнуло.
«Ржавый».
Он не видел его, но знал, что оно там, в кустах. Может, одно. А может, и не одно. Они редко ходили поодиночке.
Его первым импульсом было бежать. Отползти назад, в гору, к относительной безопасности бункера. Дверь еще можно было открыть.
Но за дверью его ждала только тишина. А впереди, за сотни километров, — его дочь, которая, возможно, была в опасности и которая точно боялась темноты.
Алексей с силой выдохнул, сжал приклад карабина так, что дерево затрещало. Он перевел дух, заставил себя думать, а не чувствовать.
Он не мог вернуться. Значит, оставался только один путь. Вперед. Через этот лес. Через этот кашель.
Он медленно, плавно двинулся, стараясь не производить ни звука, обходя кусты широкой дугой. Кашель не повторялся. Может, оно ушло? Может, это был просто звук ветра?
Он прошел еще метров двадцать, уже почти выбравшись на старую грунтовую дорогу, ведущую к поселку, когда за спиной раздался треск сухой ветки.
Алексей резко обернулся, вскидывая карабин.
Из-за деревьев, шатаясь, как пьяный, вышел человек. Или то, что когда-то было человеком. Его одежда висела лохмотьями, открывая кожу странного, землисто-серого оттенка, покрытую струпьями и темными, похожими на ржавчину, подтеками. Глаза были мутными, без всякого осмысленного света. Из полуоткрытого рта капала темная, вязкая слюна.
Но самое ужасное была его грудь. Она неестественно вздымалась, будто под кожей что-то шевелилось, жило своей собственной жизнью.