Укол был болезненным. Ирина снова промыла рану скудным запасом антисептика и наложила чистые бинты.
— Держись, инженер, — сказала она, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ты нам еще нужен.
Наступила ночь. В домике было холодно и сыро. Люди сидели кучками, прижавшись друг к другу для тепла. Еды почти не было — лишь несколько сухарей и кусок соленой рыбы, который разделили на всех. Воды — только то, что осталось в флягах.
Константин подошел к Матвею, который сидел у потухшего очага, чистя свой пистолет.
— План меняется, — тихо сказал Константин. Его голос в темноте звучал как скрежет металла. — С ранеными мы не дойдем. Они замедляют нас. Привлекают внимание.
Матвей не поднял головы. — Что ты предлагаешь?
— Оставить их здесь. С кем-нибудь из твоих. Мы идем на завод, добываем топливо, возвращаемся. Если они доживут — заберем.
Алексей, сидевший в двух шагах, застыл. Он слышал каждое слово. «Оставить». Это был смертный приговор, подписанный холодной логикой.
— Нет, — просто сказал Матвей.
— Это эмоции, Матвей, — голос Константина стал жестче. — У тебя их быть не должно. Ты везешь мертвый груз. Мои люди уже потеряли двоих из-за этой... экспедиции.
— Это не эмоции, — Матвей наконец поднял на него взгляд. В тусклом свете налобного фонаря его глаза были похожи на ледяные озера. — Это расчет. Алексей — инженер. Если на заводе есть хоть что-то работающее, он нужен. Ирина — врач. Твои люди тоже могут получить ранения. Без нее они умрут от заражения. Они — не груз. Они — актив.
Константин замер, оценивая. Потом резко кивнул. — Как скажешь. Но если они будут отставать — я их брошу. И прикажу своим стрелять в любого, кто попытается их защитить. Понятно?
Он развернулся и ушел к своим людям. Матвей еще несколько секунд смотрел ему в спину, потом вздохнул и снова принялся за пистолет.
Алексей понял: Матвей защитил их не из милосердия. Из прагматизма. Они были инструментами в его ящике. Но даже это было лучше, чем быть выброшенными на съедение мутантам.
Ночь тянулась мучительно долго. Снаружи доносились странные звуки: шелест, поскребывание, далекие, непонятные крики. Лес был жив. Но это была не жизнь, а пародия на нее.
Под утро, когда дозор несли уже люди Матвея, Алексей, мучаясь от жара, впал в забытье. Ему снились обрывки: лицо Светы, смех Юрки из подземки, черные глаза Трубного... И сквозь этот бред ему почудился новый звук. Не снаружи. Изнутри домика. Тихое, методичное царапание.
Он открыл глаза. В углу, где сидели люди Константина, один из бойцов — тот самый, которого укусила собака, — сидел, склонившись над своим рюкзаком. Его плечи мелко тряслись. Он что-то делал руками. Царапал.
Алексей присмотрелся. Боец что-то жевал. Что-то темное, мясное. Он отрывал куски и с жадностью засовывал их в рот. Рядом с ним лежал его товарищ, спавший. И на руке у спящего зияла свежая, кровавая рана. Откушенный кусок.
Алексей почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он попытался встать, чтобы позвать Ирину, но в этот момент «едок» поднял голову.
Его глаза в полумраке светились слабым, фосфоресцирующим зеленым светом. Слюна, смешанная с кровью, стекала по его подбородку. Он смотрел на Алексея не с ненавистью и не с голодом. С абсолютным, бездонным безразличием. Как смотрят на камень.
Потом он снова опустил голову и продолжил свое пиршество.
Алексей замер. Он не кричал. Он боялся, что любой звук спровоцирует этого... этого чего-то на атаку. Он медленно, сантиметр за сантиметром, отполз к Ирине, спавшей рядом, и тронул ее за плечо.
Она открыла глаза мгновенно, как и все, кто научился спать в этом мире.
— Не двигайся, — прошептал он ей в ухо. — Смотри в угол. Укушенный.
Ирина повернула голову. Ее глаза расширились. Она увидела то же, что и он.
— Мутация, — выдохнула она. — Не «Ржавчина». Что-то другое. Быстрая.
Они лежали, не двигаясь, наблюдая, как существо доедает последние куски плоти своего товарища. Потом оно поднялось. Его движения были плавными, кошачьими. Оно обвело взглядом домик. Его взгляд скользнул по спящим людям, на секунду задержался на Алексее и Ирине, и прошёл дальше. Казалось, оно их не воспринимало как угрозу. Или как еду. Пока что.
Существо подошло к двери. Оно не стало открывать засов. Оно прижало ладонь к дереву, и его длинные, черные ногти (уже не ногти, а когти) с тихим шуршанием вошли в древесину, как в масло. Оно разрезало дверь, будто бумагу, вырезало аккуратный лоскут и бесшумно выскользнуло наружу в предрассветную мглу.