Ирина, закончив первичную обработку Матвея, подошла к ним.
—Он стабилен. Но нужен покой и время. Его нельзя тащить дальше.
—Он останется здесь, — сказал «Крот». — Пока жив. Собаке присмотрю.
— Нет, — тихо сказал Матвей. Они обернулись. Он открыл глаза. — Я… пойду. До конца.
—Ты умрешь в пути, старик, — без обиняков сказал «Крот».
—Тогда… умру в пути, — прошептал Матвей. — Не оставляйте меня… в долгу.
Алексей посмотрел на Ирину. Та кивнула — она понимала. Оставить Матвея значило предать. Даже если это был смертный приговор.
— Хорошо, — сказал «Крот». — Ваша жизнь. Карту дам. Еду на три дня. Больше нести не советую — все равно отнимут. И еще кое-что.
Он прошел в дальнюю нишу и вынес оттуда три предмета. Первый — старый, но ухоженный пистолет-пулемет ППШ с диском. — Для шума. Иногда шум — лучшее оружие. Второе — коробка с самодельными светошумовыми гранатами. — Ослепишь, оглушишь, не убьешь. Но тварей отпугнет. И третье… Он протянул Алексею небольшой, плоский камень с вырезанным на нем знаком — три концентрических круга с точкой в центре. — Талисман. Те, кто внизу… они его знают. Может, пропустят. Может, нет. Но шанс есть.
Они переночевали в пещере «Крота», впервые за много дней поев горячей похлебки из тушенки и сушеных грибов. Потом, перед рассветом, собрались.
«Крот» провел их к заваленному, на первый взгляд, тупику в самом дальнем тоннеле. Отодвинул несколько камней, открыв низкий лаз.
—Прямо. Четыре часа хода. Потом развилка. Налево — в тупик с обвалом. Направо — в старый коллектор. Оттуда… вы сами разберетесь. Удачи. И… не смотрите в глаза тому, что шепчет.
Они проползли в лаз. «Крот» задвинул камни за ними. Последнее, что они услышали, был его голос: — И помните, в «Ковчеге» самое страшное — не монстры. А тишина. Тишина, которая согласна на все.
Они поползли вперед по узкой, сырой трубе. Впереди была тьма, страх и надежда. И где-то в конце этого тоннеля — его дочь.
Глава заканчивается тем, что группа углубляется в подземный лабиринт, и Лев, идя последним, слышит за собой, сквозь толщу камня, тихий, многоголосый шепот, словно эхо от давно забытых молитв или криков.
Глава 21. Ковчег
Тоннель был не просто тесным. Он был чужеродным. Стены, сначала грубо отесанные киркой, постепенно становились гладкими, почти отполированными, словно их долго лизало что-то большое и влажное. Воздух густел, наполняясь запахом сырости, озоном и чем-то химически-сладким, отдаленно напоминающим антисептик. Фонарики, данные «Кротом», выхватывали из мрака странные детали: обрывки проводов, вмурованные в стену, загадочные кляксы на полу, светящиеся слабым фосфоресцирующим зеленым.
Они шли молча, пригнувшись, прислушиваясь к каждому шороху. Матвея несли на самодельных носилках из плащ-палатки и двух палок. Он был в полубессознательном состоянии, но цеплялся за жизнь с упрямством старого солдата. Лев шел позади, его дыхание было частым и поверхностным — от страха, а не от усталости.
Ирина шла рядом с Алексеем, ее рука время от времени нащупывала его локоть, как бы проверяя, что он еще здесь.
Через несколько часов пути тоннель уперся в развилку, как и предсказывал «Крот». Слева — обрушенный проход, заваленный бетонными плитами. Справа — арка из черного металла, ведущая в более широкий коллектор. Над аркой, почти стертая, виднелась надпись: «Сектор 7-G. Карантин. Уровень доступа: ОМЕГА».
Омега. Последняя буква греческого алфавита. Конец.
— Сюда, — тихо сказал Алексей.
Они вошли под арку. Пространство расширилось. Это был огромный подземный зал с высоким потолком, уходящим в темноту. Вдоль стен тянулись ряды зарешеченных камер. Не клеток — именно камер, с толстыми стеклянными дверями, но стекло было матовым, заляпанным изнутри. Пол был усыпан битым стеклом, обрывками бумаг, пустыми шприцами. В воздухе висела та же химическая сладость, но теперь к ней примешивался явственный запах разложения — не свежего, а старого, законсервированного.
И тут они увидели первых «обитателей».
Они не были «ходоками». Они сидели, стояли или лежали в своих камерах, неподвижные, как экспонаты в музее ужасов. Некоторые были почти людьми, лишь с бледной, полупрозрачной кожей и пустыми глазами. Другие имели явные уродства: лишние конечности, атрофированные органы, кожу, покрытую чешуйчатыми наростами. Третьи были вообще неописуемы — сгустки плоти, пульсирующие в полумраке.
Но самое страшное — они были живы. Глаза следили за группой, поворачиваясь в темноте. Они не стонали, не пытались вырваться. Они просто смотрели. И в их взгляде было не безумие и не голод. Было… ожидание. И бесконечная, всепоглощающая усталость.