Парень подхватил костыль, ковыльнул к Сергею, протянул жилистую руку, сказал:
- Павел. Сержант. Бывший шофер. При "катюшах". - И озадаченно спросил: - А ты капитан? Когда же успел? С какого года? Лицо-то у тебя...
- С двадцать четвертого, - ответил Сергей.
- Счастли-и-вец, - протянул Павел и повторил тверже: - Счастливец... Повезло.
- Почему счастливец?
- Я, брат, по этим врачам да комиссиям натаскался, - заговорил Павел с хмурой веселостью. - "С двадцать четвертого года? - спрашивают. Счастливец вы. К нам, - говорят, - с двадцать четвертого и двадцать третьего года редко кто приходит". А я с двадцать третьего... Ранен был, капитан, нет?
- Три раза.
- Все равно счастливец, - упрямо повторил Павел. - Только оно, капитан, счастье-то, по-разному выходит...
- Эй, хватит там про счастье! Его как подарки на елке не раздают! крикнул Константин, раскладывая на тарелке бутерброды. - Садись, Сережка! А ты, Павел?
- Нет, не буду я. Пива можно, - ответил Павел, садясь возле Сергея и вытянув левую ногу. - Нельзя мне с градусами пить. Спотыкнешься еще. Я ногу лечу. По утрам часа два гимнастику ей делаю.
- А что с ногой? - спросил Сергей.
- Так. Ничего. Осколком под Кенигсбергом. А работать надо?.. - вдруг спросил он высоким голосом. - Работать-то надо? Как же жить? И вот тебе оно, капитан, мое счастье... Куда ни кинь - везде клин. Ни в грузовые, ни в такси не берут. Кому нужен я? Нога... Как жить? Вот и говорю: счастливец ты, капитан, - с откровенной завистью сказал Павел, жадно осушил кружку, перевел дух, раздувая ноздри коротенького носа.
- Завидовать мне нечего, - сказал Сергей. - Профессии никакой. Десять классов и четыре года войны.
- Ты бы, дорогой Павлик, на курсы бухгалтеров поступал. Сам читал объявления, - сказал Константин. - Милая, тихая профессия. Счеты, накладные, толстая жена. У бухгалтеров всегда толстые жены, много детей. Верно, Шурочка? - Он подошел к стойке, бросил новенькую, шуршащую сотню перед улыбающейся продавщицей, ласково потрепал ее по розовой щеке. Сдачу потом, Шурочка.
- Счастливцы, - упорно бормотал Павел, глядя в пол. - Эх, счастливцы...
- Ты хочешь сказать - ни пуха ни пера? - спросил Константин. - Тогда к черту!
Они вышли на морозный воздух, на яркое зимнее солнце.
Рынок этот был не что иное, как горькое порождение войны, с ее нехватками, дороговизной, бедностью, продуктовой неустроенностью. Здесь шла своя особая жизнь. Разбитные, небритые, ловкие парни, носившие солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и перепродать что угодно. Здесь из-под полы торговали хлебом и водкой, полученными по норме в магазине, ворованным на базах пенициллином и отрезами, американскими пиджаками и презервативами, трофейными велосипедами и мотоциклами, привезенными из Германии. Здесь торговали модными макинтошами, зажигалками иностранных марок, лавровым листом, кустарными на каучуковой подошве полуботинками, немецким средством для ращения волос, часами и поддельными бриллиантами, старыми мехами и фальшивыми справками и дипломами об окончании института любого профиля. Здесь торговали всем, чем можно было торговать, что можно было купить, за что можно было получить деньги, терявшие свою цену. И рассчитывались разно - от замусоленных, бедных на вид червонцев и красных тридцаток до солидно хрустящих сотен. В узких закоулках огромного рынка с бойкостью угрей шныряли, скользили люди, выделявшиеся нервными лицами, быстрым мутно-хмельным взглядом, блестели кольцами на грязных пальцах, хрипло бормотали, секретно предлагая тайный товар; при виде милиции стремительно исчезали, рассасывались в толпе и вновь появлялись в пахнущих мочой подворотнях, озираясь по сторонам, шепотом зазывая покупателей в глубину прирыночных дворов. Там, около мусорных ящиков, собираясь группами, коротко, из-под полы, показывали свой товар, азартно ругались.
Рынок был наводнен неизвестно откуда всплывшими спекулянтами, кустарями, недавно демобилизованными солдатами, пригородными колхозниками, московскими ворами, командированными, людьми, покупающими кусок хлеба, и людьми, торгующими, чтобы вечером после горячего плотного обеда и выпитой водки (целый день был на холоде) со сладким чувством спрятать, пересчитав, пачку денег.
Морозный пар, пронизанный солнцем, колыхался над черной толпой, все гудело, двигалось, сновало; выкрики, довольный смех, скрип вытоптанного снега, крутая ругань, звонки продаваемых велосипедов, звуки аккордеонов, возбужденные, багровые от холода лица, мелькание на озябших руках коверкотовых отрезов, пуховых платков - все это, непривычное и незнакомое, ослепило, оглушило Сергея, и он выругался сквозь зубы. На какое-то мгновение он почувствовал растерянность.
Тотчас его сжала и понесла толпа в своем бешеном круговороте, чужие локти, плечи, оттеснив, оторвали Константина, уволокли вперед, голоса гудели в уши назойливо и тошно:
- Коверкот, шевиот, бостон, сделайте костюмчик - танцуйте чарльстон! Даю пощупать, попробовать на спичку!
- Кто забыл купить пальто? Граждане! Сорок восьмой размер!
- Полуботинки, не будет им износу! Эй, солдат! Не натерли те холку сапоги? Бросай их к хрену! Наряжайся в полуботинки! Гарантирую пять лет!..
- Что-о? Это кто спекулянтская морда? Сволочь!.. Я Сталинград защищал вон смотри: двух пальцев нет! Осколком... Я тебе дам "спекулянт"! Так морду и перекосорылю!
- Штаны, уважаемые граждане, кому теплые ватные женские штаны? Прекрасны в холодную погоду!.. Я, гражданочка, вполне русским языком ответил: за вашу цену я их сам сношу! Все! Закон!
- Вы, товарищ капитан, на костюмчик, вижу, смотрите? Глядите, пожалуйста. Модные плечи. Двубортный, на шелку. Прошу вас... Я дешево...
Стиснутый кипевшей сутолокой и криками людей, Сергей очнулся от искательного простуженного голоса, увидел перед собой морщинистое, виноватое лицо, красноватые веки, несвежее кашне, торчащее к подбородку из облезлого воротника; через руку как-то робко перекинут темно-серый костюм. Сергей резким движением освободился от сковавшей его тесноты, продвинулся вперед, к этому человеку, сказал: