— Но почему же, если Общество к вам так отнеслось, ты всё ещё против повстанцев?
— А почему я должна быть за них? — сразу вспыхнула Кара, — я для них не человек, так прям и хочется спросить, а сами то они кто? Они калеки. Они не могут себя контролировать, они все чем-нибудь, да больны. Я вот всю прошлую зиму прожила на улице и ни разу ни чихнула. Ты мне лучше скажи, как так получилась, что ты не оказалась в Лагере?
— Я не знаю. Жила себе и всё. У меня было всё как у всех.
— А кто были твои родители?
— Мама была агрономом, а папа ветеринаром. А какое это имеет значение?
— О! Не всё так просто. Если специалист очень важный, то ему всё можно, а если так себе-то, пусть карабкается сам как знает. Хм! Для меня загадка как так с тобой получилось.
— Мне рассказывали, что в Лагерях проводились эксперименты над людьми, что там им удаляли органы?
— Ну, а что тут такого, должны же были эти отбросы человечества приносить хоть какую-то помощь Обществу. Ни на что другое они не способны, — как припечатав, сказала Кара.
— А как же чувства, а таланты, а жизнь, в конце концов?
— Я тебя умоляю! Какая жизнь? Вот это жизнь? Или там, на фабриках жизнь? Ты видела, какими люди оттуда выходят? Как будто их выжали! Мы все муравьи, которые тащат свою соломинку, а есть те, кто это всё бросает. Общество контролирует нас и старается нашу жизнь сделать легче. Выращенные уже не болеют, они психически устойчивы. Общество придумало, как женщине не мучиться с рождением детей, оно занимает нас тем, что нам интересно. Оно находит нам подходящую пару.
— Однако ты живёшь на улице, — заметила я.
— Это сбой, который создали повстанцы, а Общество — это огромная машина, которая не может сразу залатать прорехи.
Я поняла, что дальнейший разговор не приведёт ни к чему хорошему. Я видела откровенное логическое противоречие в её словах, Кара нервничала, злилась и, хотя по её уверениям она-то как раз была психически стабильна, в отличие от меня, мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я дождусь от неё агрессивных действий.
— Давай спать, завтра нам рано вставать, — написала я последнюю записку. Сегодня мы, так же как и вчера залезли в коробку и заснули, тесно прижавшись, друг к другу, чтобы было тепло.
22
Дни потянулись за днями. Мы с Карой уже виртуозно добывали продукты, оказалось, что на той фабрике, где мы брали ужин на второй день моего пребывания в городе, работает поваром бывший «бездомный», и он, жалея старых товарищей по несчастью старался выкидывать продуктов побольше, да посвежее. А так как мы были вооружены, и Кара своим оружием владела мастерски, все лакомые кусочки доставались нам. Эрик с каждым днём выглядел всё более измождённым, но на мои предложения двигаться дальше он отвечал отказом, мотивируя это тем, что становится очень холодно, а он почти не накопил никакого пропитания.
В один из вечеров, я жила здесь месяц и уже началась настоящая зима, я спросила Кару, где она научилась так владеть ножом, она пожала плечами:
— Ну, я же повар, если ты не в курсе, продукты приходится резать перед употреблением.
— Подожди-ка! — я выставила руку в останавливающем жесте, — Я умею вкусно готовить, но с ножом так обращаться не умею, — это был тот редкий случай, когда Кара смущенно замолкала, уставившись себе под ноги. Обычно если она не спала, то болтала обо всём на свете, больше всего она любила ругать повстанцев, иногда мне казалось, что именно эта злость держит её на плаву и даёт силы бороться.